Урсула К. – Всё об Орсинии (страница 144)
– Все можно сделать за две секунды.
Фабр снова запустил принтер и огляделся:
– Послушай, принципы…
Глаза Авелина как-то странно блеснули; казалось, они полны слез; он тряхнул головой и сказал:
– Слишком многое зависит от обстоятельств!
Это ключ. Он замыкает и отмыкает дверь в квартиру 2–1 дома номер сорок три на улице Прадинестраде в Старом Северном квартале города Красноя. Квартира отличная, всем на зависть; там есть кухня с кастрюлями, кухонными полотенцами, ложками и прочими необходимыми вещами, две спальни, одна из которых используется и как гостиная – там стоят кресла, полно книг, письменный стол завален бумагами. Кроме того, из окон этой квартиры открывается потрясающий вид на Мользен, что поблескивает в просвете между двумя соседними домами. Вода в реке сейчас какого-то свинцового оттенка, и над ней высятся голые черные деревья. В квартире никого нет и свет не горит. Уходя, Брюна Фабр заперла дверь ключом, висевшим на одном стальном кольце с ключом от ее кабинета в лицее и ключом от квартиры ее сестры Бендики в Заречье, бросила ключи в свою маленькую сумочку из искусственной кожи, уже порядком обтрепанную по углам, и защелкнула замочек. У дочери Брюны, Стефаны, ключ от квартиры лежал в кармане джинсов, привязанный к плетеному шнурку вместе с ключом от ее шкафчика в дортуаре G Краснойского университета, где она училась в магистратуре по специальности «Орсинийская и славянская литература» и писала диплом о поэзии раннего романтизма. Впрочем, свой шкафчик она никогда и не запирала. Женщины дошли по Прадинестраде до автобусной остановки на углу, через три дома от них, и сели там на автобус номер восемнадцать, который идет по бульвару Сеттентре из Северного Красноя в центр.
Зажатые множеством других вещей в тесноте дамской сумочки и в тесном и теплом кармане джинсов, ключ от квартиры и его дубликат лежат неподвижно, молча, всеми забытые. Единственное, что умеет делать ключ, – это отмыкать и замыкать дверь; это его единственная функция, его единственное предназначение; у него есть некая ответственность, но нет никаких прав. Он может запереть дверь или ее отпереть. Его можно найти или выбросить.
Это история. В некоем царстве, в некоем государстве в 1830-м, в 1848-м, в 1866-м, в 1918-м, в 1947-м, в 1956-м камни летали. Они летали по воздуху, как голуби, и людские сердца – да, и сердца тоже! – были тогда крылаты. То были годы, когда летали камни, взмывали ввысь сердца и пели молодые голоса. А солдаты брали ружья на изготовку, солдаты целились из винтовок, солдаты наводили пулеметы. Они были молоды, те солдаты. И они стреляли. И камни вновь ложились на землю, и голуби падали. Есть такой красный камень, который называется «голубиная кровь»; это разновидность рубина. Те красные камни на площади Рух никогда рубинами не были; выплесни на них ведро воды или дай дождю пролиться над ними, и они снова станут серыми как свинец, самыми обыкновенными камнями. И лишь иногда, в определенные годы, эти камни летали и превращались в рубины.
Это автобус. Он не имеет никакого отношения к сказкам, и в нем нет ничего романтического, это вещь, безусловно, самая что ни на есть реалистическая, хотя с определенной точки зрения, в принципе и даже на самом деле автобус в высшей степени идеалистичен. Городской автобус, набитый людьми, на городской улице, в одной из стран Центральной Европы, ноябрьским днем взял да и застрял. В чем дело? О господи! Эх, черт побери! Нет, автобус не застрял; и его двигатель, как ни странно, вовсе не сломался; он просто не мог ехать дальше. Но почему? Да потому, что перед ним стоял еще какой-то автобус, а дальше – еще один и прямо на перекрестке; такое впечатление, будто остановилось все движение на свете. Никто из пассажиров этого автобуса еще никогда не слышал слова «пробка» – этого названия экзотического недуга, которым страдает загадочный Запад. В Красное не так много частных автомобилей, чтобы они могли создавать уличные пробки, даже если их водители и знают, что это такое. Там, конечно, имеются и автомобили, и немало одышливых идеалистических автобусов, но единственное, что в Красное способно остановить транспортный поток, – это люди. Существует нечто вроде уравнения, суть которого за долгие годы доказали экспериментально, хотя, возможно, эти эксперименты и были недостаточно научными и объективными; тем не менее они давали неплохие результаты, отлично, надо отметить, документированные и подтвержденные повторными опытами: в этом городе не хватит людей, чтобы остановить танк. Даже в куда более крупных городах, что и было весьма доказательно продемонстрировано не далее как прошлой весной, не хватит людей, чтобы остановить танк. Однако их там вполне достаточно, чтобы остановить автобус, что они и делают. Не бросаясь на него в лоб, не размахивая знаменами и не распевая песни о
– Придется нам отсюда идти пешком, – сказала Стефана, и ее мать, прижимая к себе сумочку из искусственной кожи, испуганно воскликнула:
– Ох, Фана, это же невозможно! Ты только погляди на эту толпу! Что это они… Они что?..
– Сегодня же четверг, мадам, – сказал какой-то крупный краснолицый мужчина, стоявший рядом с ними в проходе.
Все между тем выбирались из автобуса, толкаясь и переговариваясь.
– Еще вчера я подъехала на целых четыре квартала ближе! – сердито сказала какая-то женщина, и краснолицый мужчина откликнулся:
– Ну, вчера! Сегодня-то четверг.
– Пятнадцать тысяч в прошлый раз было, – сказал кто-то, и кто-то другой высказал предположение:
– А сегодня тысяч пятьдесят будет!
– Нет, к площади нам ни за что не пробраться, даже, по-моему, и пытаться не стоит, – сказала дочери Брюна, когда они вместе со всеми вывалились из автобуса.
– Ты, главное, за меня держись и руки моей не выпускай. И ни о чем не тревожься, – заявила ей дочь, высокая, решительная молодая женщина, пишущая диплом о поэзии раннего романтизма, и покрепче ухватила мать за руку. – В общем-то, совершенно не важно, куда мы сумеем добраться, но хорошо бы все-таки показать тебе, что творится на площади. Давай попробуем. Попытаемся обогнуть здание почтамта и пройти задами.
Однако задами, похоже, пытались пройти все. Стефана и Брюна с трудом перебрались на другую сторону улицы, то и дело останавливаясь и пытаясь увернуться от столкновений, но все же, хотя и не слишком решительно, проталкивались сквозь толпу; затем, повернув как бы против течения, поспешно нырнули в какой-то почти пустой переулок, срезали угол, пройдя через мощеный двор на задах Центрального почтамта, и присоединились к еще более плотной толпе, которая медленно ползла по широкой улице, растекаясь во все стороны между домами.
– Вон он, дворец, видишь? – сказала Стефана; сама она уже видела его, потому что была выше матери ростом. – Он еще так далеко, что добраться туда мы сможем разве что благодаря осмосу.
И, решив положиться на осмос, они были вынуждены разъединить руки. Брюна сразу погрустнела и все повторяла:
– Это слишком далеко, здесь тоже вполне хорошо видно. Вон крыша дворца. Ничего ведь не произойдет, да? То есть я хочу сказать, неужели кто-то будет выступать с речью?
Думала она, правда, совсем не об этом, но ей не хотелось позорить своими страхами дочь, которой еще и на свете не было, когда камни на площади превращались в рубины. Да и говорила она очень тихо, потому что, хотя вокруг и была тесная толпа толкавшихся, толкаемых и как бы выдавливаемых на площадь Рух людей, они не особенно шумели, лишь негромко переговаривались самыми обычными голосами. И только время от времени откуда-то из тех рядов, что ближе к дворцу, доносились выкрики – громко звучало чье-то имя, и его подхватывало множество голосов, и оно начинало звучать громко и раскатисто, точно бьющиеся о берег волны прибоя. Затем толпа снова затихала, невнятно рокоча, как море в затишье меж набегающими валами.
Зажглись уличные фонари. Площадь Рух была освещена неярко; от старинных чугунных фонарей с двойными шарами-светильниками в воздухе разливался мягкий безмятежный свет. И в этом свете со сразу потемневшего неба на землю, кружась, падали маленькие сухие снежинки.
Снежинки таяли и превращались в капельки воды на коротких темных волосах Стефаны и на шарфе, которым Брюна обмотала свою светловолосую, коротко стриженную голову, чтобы не мерзли уши.
Наконец Стефана остановилась, и Брюна тут же вытянулась, стараясь хоть что-то разглядеть впереди. Они стояли на самом высоком краю площади, напротив старой аптеки, так что, вытянув шею, Брюне удалось разглядеть собравшуюся на площади огромную толпу; лица людей белели в сумерках, столь же бесчисленные, как падающие с неба снежинки. Однако в сгущавшейся тьме, среди усиливавшегося снегопада ей не было видно никакого пути назад, домой. Ей казалось, что она заблудилась в лесу. Дворец, в стенах которого тускло светились над толпой редкие окна, был погружен в молчание. Никто оттуда не выходил, и туда тоже никто не входил. Там заседало правительство; там была обитель власти, государственная силовая установка, пороховой склад государства, бомба. Государственная мощь была втиснута в эти старые красные стены и находилась там под давлением, копилась много лет и веков, так что если теперь она взорвется, то стены разлетятся тучей острых каменных осколков. А здесь, в сумерках на открытом пространстве, были лишь мягкие лица, сияющие глаза, маленькие мягкие девичьи груди, животы и бедра, защищенные только одеждой.