Урсула К. – Всё об Орсинии (страница 145)

Брюна посмотрела вниз, на брусчатку и на свои ноги. Ноги у нее уже здорово замерзли. Надо было надеть теплые сапожки, но кто же знал, что пойдет снег, да и Фана все время ее торопила. Брюна чувствовала себя настолько несчастной – замерзшей, заблудившейся, одинокой, – что чуть не плакала. Она вздернула подбородок, закусила губу, потом стиснула зубы и выпрямилась, ощущая коченеющими ногами ледяные камни.

Послышался какой-то звук, разлетевшийся, как искры костра, и хрупкий, как крошечные снежные кристаллики. Толпа совершенно примолкла, лишь изредка по ней пробегала волна тихого смеха и шепота, и в воцарившейся тишине все продолжал звучать тот негромкий, непродолжительный, серебристый звон.

– Что это? – спросила Брюна, начиная улыбаться. – Зачем они это делают?

Это заседание комитета. Вряд ли вы захотите, чтобы я стала описывать заседание комитета, верно? Обычно он заседает по пятницам с одиннадцати утра в нижнем этаже Министерства экономики. Однако и в одиннадцать вечера в пятницу заседание продолжается, и за этим заседанием наблюдает множество людей, миллионы людей, а все благодаря тому иностранцу с телевизионной камерой, одноглазой, с длинным рылом объектива, которая мгновенно ловит и как бы всасывает в себя все, что происходит вокруг. Этот оператор уже давно поймал в объектив высокую темноволосую девушку, которая столь красноречиво выступает в защиту некоего решения относительно возвращения в столицу некоего человека. Но миллионы телезрителей так и не поймут ее доводов, ибо говорит она на своем родном, непонятном большинству людей языке и никто ее речь не переводит. Все видят лишь, как телекамера замирает на ее лице, всасывая его в себя своей вытянутой пастью.

Это история любви. Прошло еще два часа, и тот телеоператор давно уже ушел, а заседание комитета все продолжалось.

– Нет, послушайте, – говорила девушка, – это серьезно. Ведь именно в такие моменты и совершаются предательства. Свободные выборы – да, конечно, но если мы сейчас не заглянем хотя бы на шаг вперед, то когда же нам удастся это сделать? И кто это сделает? Страна мы или государство-сателлит, меняющее хозяев?

– Но вперед нужно двигаться постепенно, шаг за шагом…

– И ждать, когда плотина не выдержит и прорвется? Пороги нужно преодолевать быстро! И всем сразу!

– Но вопрос в выборе направления…

– Вот именно, в выборе, а не в бездумном следовании событиям.

– Но все события развиваются в одном направлении.

– Ну да, только направление у них обратное! Вот увидите!

– И к чему приведет развитие событий? К зависимости от Запада, а не от Востока, как и говорила Фана?

– Зависимость неизбежна… Нам нужно перестроиться, но не допустить оккупации…

– Черта с два ее не допустишь! Это будет оккупация с помощью денег, материализма, их рынков, их ценностей. Ты же не думаешь, что мы сможем выстоять против них? Что значит социальная справедливость по сравнению с цветным телевизором? Да мы эту битву проиграли еще до ее начала! Скажи, каковы наши теперешние позиции?

– Они такие же, как и всегда, и абсолютно непригодны для обороны.

– Он прав. Нет, серьезно. Мы действительно там же, где были всегда. И мы тут одни, больше никого нет. Другие нас нагнали на короткое время, поэтому мы можем действовать. Непригодная для обороны позиция – центр власти. Мы можем действовать. Сейчас.

– Чтобы противостоять цветным телевизорам? Как? Дамба прорвана! Поток товаров устремился сюда. Мы в нем тонем.

– Ничего, не потонем, если правильно определим направление, и прямо сейчас…

– Но послушает ли нас Режи? Почему мы поворачиваем назад, когда нам следовало бы идти вперед? Если мы…

– Мы должны установить…

– Нет! Мы должны действовать! Свобода может быть установлена только в момент свободы…

Они кричали все одновременно охрипшими, измученными голосами. Они уже слишком давно только говорили и слушали друг друга, и пили плохой кофе, и целыми днями, неделями жили за счет одной лишь любви. Да, за счет любви; то были споры и ссоры влюбленных. Ради любви он умоляет ее, а она гневается из-за любви. Все всегда делалось во имя и ради любви. Именно поэтому длинное рыло телекамеры и совалось в грязноватую подвальную комнату, где собирались влюбленные. Камера всегда жадно ищет любви, ибо если у вас любви нет, вы можете смотреть ее по телевизору и скоро перестанете отличать подлинное от образов на экранчике, где все, как он сказал, можно сделать за две секунды. Но влюбленные знают разницу.

Это сказка, и, как вы знаете, в сказке после слов, что они жили долго и счастливо, нет никакого «потом». Злые чары разрушены; верный слуга получил в награду полкоролевства, король правил долго и справедливо. Помните про момент, когда совершается предательство, и не задавайте больше вопросов. Не спрашивайте, выросла ли на отравленных полях пшеница. Не спрашивайте, зазеленеют ли весной деревья в лесу. Не спрашивайте, получила ли награду девушка. Помните сказку о Кощее Бессмертном, чья жизнь была в игле, игла – в яйце, яйцо – в лебеде, лебедь – в орле, орел – в волке, а волк – во дворце, стены которого построены из магических камней – камней власти. Колдовство внутри колдовства! Нам еще очень далеко до того яйца, в котором находится игла, которую нужно сломать, чтобы умер Кощей Бессмертный. А сказка кончается. И тысячи, тысячи и тысячи людей все стоят на вымощенном брусчаткой склоне перед дворцом. Снежинки искрами мелькают в воздухе, и люди поют. Вы знаете эту песню; это старая песня, в которой много таких слов, как «страна», «любовь», «свобода», на языке, который вы знаете с рождения, дольше всех прочих языков. Слова этой песни заставляют один камень в мостовой отделяться от другого, слова этой песни не дают пройти танкам, слова этой песни изменяют мир, если ее споют в нужный момент нужные люди, после того как многие уже сложили головы только за то, что пели эту песню.

Тысяча дверей распахнулись в стенах дворца. Солдаты сложили оружие и запели. Злые чары были разрушены. Добрый король вернулся в свое королевство, и люди танцевали от радости на вымощенных камнем улицах города.

И мы не спрашиваем, что случилось потом. Но мы можем снова рассказать эту историю с самого начала, мы можем рассказывать эту историю до тех пор, пока все не станет правильно.

– Моя дочь – член Центрального комитета совета студенческих действий, – сказал Стефан Фабр своему соседу Флоренсу Аске, стоя вместе с ним в очереди перед входом в булочную на улице Прадинестраде; по его голосу сложно было понять, как он к этому относится.

– Я знаю. Эррескар видел ее по телевизору, – сказал Аске.

– По ее словам, они решили, что вернуть Режи – единственный способ обеспечить мгновенный и надежный переход. Они считают, что армия его примет.

Они, шаркая ногами, приблизились еще на шаг к дверям булочной.

Аске, старик с тяжелым коричневым лицом и узкими глазами, вытянул губы трубочкой, обдумывая услышанное.

– Ты же был в правительстве Режи, – сказал Фабр.

Аске кивнул:

– Был. Министром образования. Одну неделю, – сказал он и хрипло, как морской лев, что-то пролаял – то ли закашлялся, то ли засмеялся.

– И как ты думаешь, он справится?

Аске по самый нос закутался в грязноватый шарф и сказал:

– Ну, в общем-то, Режи неглуп. Но он уже старик. А как насчет того ученого, того твоего физика?

– Рочоя? Дочка говорит, что идея их комитета заключается в том, чтобы сперва привести к власти Режи – для осуществления переходного периода, а также в качестве символа, некоего связующего звена с пятьдесят шестым. И если он продержится, на выборах они будут голосовать за Рочоя.

– Ох уж эти мечты о выборах…

Они приблизились к дверям еще на шаг. Теперь они стояли уже у самой витрины, и от двери их отделяли восемь или десять человек.

– Но почему они выдвигают стариков? – спросил старик. – Эти мальчики и девочки, эти молодые люди? За каким чертом мы им снова понадобились?

– Не знаю, – покачал головой Фабр. – Я все-таки думаю, они понимают, что делают. Она как-то и меня к ним на собрание привела, представляешь? Просто заставила меня туда пойти. Явилась в лабораторию… А ну, пошли со мной! Оставь ты все это, и пошли! Я пошел. Никаких вопросов. Она там командует. Там вообще командуют ребята, которым от силы года двадцать два – двадцать три. Их слушаются. Они ищут некую социальную структуру, некий общественный порядок, но весьма избирательно: насилие – это для них поражение, утрата всякого выбора. Они абсолютно уверены в своей правоте и совершенно ничего не знают. Как весенние… как те ягнята, что весной народились! Они никогда еще ничего не делали, но совершенно точно знают, как и что нужно делать.

– Стефан, – прервала Фабра его жена Брюна; она уже довольно давно стояла с ним рядом и успела кое-что услышать, – ты решил прочесть лекцию? Привет, милый. Привет, Флоренс, я только что видела Маргариту на рынке, мы с ней в очереди за капустой стояли. А я, Стефан, в центр иду. Когда вернусь? Ну, не знаю… что-нибудь в начале восьмого.

– Опять? – спросил он, и Аске тоже спросил:

– Опять в центр?

– Сегодня же четверг, – сказала Брюна и, вытащив из сумочки ключи – от двух квартир и своего служебного кабинета, – потрясла ими в воздухе перед носом у мужчин.

Ключи серебристо зазвенели; Брюна улыбнулась.