Урсула К. – Всё об Орсинии (страница 108)

Он стоял совершенно неподвижно.

– Я хотела сказать тебе… – Но слова застряли у нее в горле.

Он снова сел рядом с ней на скамью.

– Послушай, Лиша, – холодно сказал он, – теперь это уже совершенно не имеет значения.

– Нет, имеет, очень даже имеет! Я хотела сказать, что ни с кем я не помолвлена. Он просил моей руки, но я еще не дала согласия.

Санзо слушал, но на лице его ничто не отражалось.

– Зачем же ты сказала, что помолвлена?

– Не знаю. Чтобы тебя позлить.

– И что дальше?

– И все, – сказала Лиша. – А дальше я хотела сказать тебе, что даже если ты слеп, то это вовсе не значит, что нужно тут же оглохнуть, онеметь и страшно поглупеть. Я знаю, ты сильно болел, мне очень тебя жаль, но ты, конечно же, заболеешь еще сильнее, если это я была причиной твоей болезни.

Санзо так и застыл.

– Какого черта? – воскликнул он чуть погодя.

Однако Лиша ему не ответила. Прошло довольно много времени, прежде чем он наконец повернулся, пытаясь на ощупь определить, здесь ли она. Руки его повисли в воздухе в незавершенном жесте, когда он нервно спросил:

– Лиша, ты здесь?

– Здесь, рядом с тобой.

– Я думал, ты ушла.

– Я еще не все сказала.

– Что ж, продолжай. Никто тебе не мешает.

– Ты мешаешь.

Воцарилось молчание.

– Послушай, Лиша, я должен помешать тебе! Неужели ты не понимаешь?

– Нет, не понимаю. Санзо, дай мне объяснить…

– Нет. Не объясняй. Я ведь не каменный, Лиша.

Какое-то время они молча сидели рядышком, греясь на солнце.

– Ты лучше выходи за этого парня.

– Не могу.

– Не глупи.

– Никак у меня не получается за него выйти: все время ты на пути попадаешься.

Он отвернулся. Напряженным, сдавленным голосом сказал:

– Я давно хотел перед тобой извиниться… – Он как-то неопределенно махнул рукой.

– Не надо! Не извиняйся.

Снова воцарилось молчание. Санзо выпрямился и потер руками глаза и лоб, точно они у него болели.

– Слушай, Лиша, весь этот разговор ни к чему. Честно. Есть еще ведь и твои родители, они-то что скажут? Впрочем, дело даже не в этом… Самое главное – то, что я живу с дядей и теткой и не могу… Мужчина должен иметь возможность что-то предложить…

– Не унижайся.

– Я и не унижаюсь. Никогда этим не страдал. Я прекрасно понимаю, что представляю собой, но это… это никакого значения не имеет – для меня. То есть, может быть, и имеет, но для кого-то другого…

– Я хочу выйти за тебя замуж, – сказала Лиша. – А ты если хочешь на мне жениться, так женись! А если не хочешь, не надо. Тут я ничего не могу одна сделать. Но ты хотя бы помни: меня все это тоже касается!

– Так я только о тебе все время и думаю!

– Нет, неправда. Ты думаешь о себе, о том, что ты слепой, и все такое прочее. Позволь мне думать об этом и не воображай, будто мне это безразлично.

– Я думал о тебе. Всю зиму. Все время. Это… это никуда не годится, Лиша.

– Да, здесь – не годится.

– А где же еще? Где мы годимся? В том доме на Холме? Можем разделить его – по двадцать комнат на брата…

– Санзо, мне нужно закончить глажку, белье должно быть готово к обеду. Если мы что-то решим, то уж обсудить это со всех сторон как-нибудь сумеем. Я бы, например, хотела раз и навсегда убраться подальше от Ракавы.

– Вот как? – Он колебался. – А ты придешь сегодня после обеда?

– Хорошо.

Она ушла, покачивая кувшином. Спустившись в подвал, она остановилась у гладильной доски и вдруг разрыдалась. Она не плакала уже несколько месяцев; ей казалось, что она стала слишком взрослой, чтобы плакать, что теперь она никогда больше плакать не будет. Однако плакала, сама не зная почему; слезы бежали по щекам, точно река, освободившаяся от пут зимнего льда. Лиша не испытывала при этом ни радости, ни горя и, так и не перестав плакать, вновь принялась за работу.

В четыре она собралась было подняться в квартиру Чекеев, но Санзо поджидал ее во дворе. Они отправились на Холм, в заброшенный сад, и уселись на той же лужайке в тени каштанов. Молодая трава была еще редкой и нежной. В темно-зеленой гуще листвы кое-где желтовато-белыми свечами светились первые цветы каштанов. Над городом в теплом голубом мареве кружили голуби.

– Там, возле дома, полно роз. Как ты думаешь, они не будут против, если я сорву несколько штук?

– Они? Кто это «они»?

– Вот и отлично. Я сейчас вернусь.

И принесла целый букет мелких колючих красных роз. Санзо лежал на спине, подложив руки под голову. Лиша села на землю с ним рядом. Мощный теплый ветер апреля дул со стороны заката.

– Слушай, – сказал Санзо, – а мы ведь тогда так ни о чем и не договорились, верно?

– Не знаю. Наверное, нет.

– Когда это ты стала такой?

– Какой «такой»?

– Ох, все ты прекрасно понимаешь! Ты раньше всегда была другой. – Он был совершенно спокоен, позволил себе расслабиться, и голос его звучал тепло и как-то по-детски, чуточку картаво. – Ты раньше вечно молчала… А знаешь что?

– Что?

– Мы ведь так и не дочитали ту книгу.

Он зевнул и повернулся на бок, лицом к ней. Она накрыла рукой его пальцы.

– Когда ты была девочкой, ты все время улыбалась. А теперь?

– Не улыбаюсь с тех пор, как тебя встретила, – сказала она, улыбаясь.

Ее рука лежала на его пальцах совершенно спокойно.

– Послушай… У меня пенсия по потере трудоспособности – двести пятьдесят. На эти деньги вполне можно выбраться из Ракавы. Ты ведь хочешь уехать?

– Да, хочу.

– Хорошо, тогда у нас есть Красной. Там, кажется, не так скверно с работой, как здесь, и потом, там жилье должно быть дешевле – это ведь большой город.

– Я тоже об этом думала. Там, наверное, разная работа найдется, не только на ткацких фабриках, как здесь. Я бы что-нибудь смогла подобрать себе.