Урсула К. – Всё об Орсинии (страница 110)

– Ужин готов! – радостно возвестила мать.

Он тут же встал и присоединился к ней за столом.

На следующий день он встретил цыганку. Трамвай перевез его на восточный берег реки, и он стоял, собираясь перейти через трамвайные рельсы, а ветер нес пыль по длинной улице, освещенной лучами заходящего солнца. Она остановилась с ним рядом и спросила:

– Не скажете, как мне пройти на улицу Гейле?

У нее был выговор не горожанки. По бледным щекам разметаны ветром пряди жестких и прямых черных волос. Лицо тонкое и худое, кожа да кости.

– Я как раз сам туда иду, – помолчав, сказал Малер и двинулся через улицу, не глядя, идет ли она за ним. Она шла.

– Я никогда раньше в Красное не бывала, – сказала она.

Она приехала сюда издалека, ее родиной были исхлестанные ветром равнины, окаймленные высокими горами, которые, растворяясь в темноте, казались совсем близкими; равнины эти заросли дикими травами, и среди них то тут, то там поднимался к небу дымок костра, клочьями разлетавшийся на ветру, и у костра пела женщина на своем странном языке, и мелодия песни улетала в простор синих замерзших сумерек.

– А я всю жизнь в Красное прожил, никогда в других городах не бывал, – откликнулся он и взглянул на нее.

Она была примерно его лет, в дрянном ярком платьишке, держалась очень прямо и спокойно.

– Вам какой номер нужен? – спросил он, потому что они уже свернули на улицу Гейле, и она ответила:

– Тридцать три.

Это был номер его дома. Они прошли рядом по тротуару, в свете вспыхнувших фонарей, Малер и эта хрупкая изящная цыганка. Они были чужие друг другу, но домой шли вместе.

– Я тоже в этом доме живу, – доставая ключ, пояснил он. Хотя вряд ли этим можно было что-то объяснить.

– Я, пожалуй, лучше позвоню, – сказала она. – Здесь живет одна моя подруга, но она меня не ждет.

И она принялась разыскивать нужную фамилию на почтовых ящиках. Так что впустить ее он не мог. Но все-таки обернулся, уже открыв дверь, и спросил:

– Простите, а вы откуда?

Она посмотрела на него с легкой удивленной усмешкой и ответила:

– Из Сорга.

Мать была на кухне. Цветущий куст герани пламенел на подоконнике, астры уже увядали. На пределе, на самом пределе. Он сел в то же кресло, прикрыл глаза, прислушиваясь к шагам над головой или за стеной; походка у того, кто там ходил, была легкой. Оказывается, эта женщина с легкой походкой явилась не из чужих долин, не из цыганского табора, а пришла в сумерках по знакомой дороге из Сорга в Красной, в его родной город, в его дом, в эту комнату. Разумеется, по дороге можно было пойти и на восток, и на запад, только он никогда прежде о такой возможности не задумывался. Он вошел в квартиру так тихо, что мать на кухне не услышала и прямо-таки подскочила, обнаружив его сидящим в кресле. В голосе ее звучал неподдельный ужас, когда она воскликнула:

– Ну разве так можно, Малер!

Потом она зажгла свет, погладила увядающие астры и принялась болтать.

На следующий день он столкнулся с Провином нос к носу. Он до сих пор не сказал Провину ни слова, даже «доброе утро» ни разу не сказал, хотя они работали рядом и над одними и теми же проектами (Государственное бюро проектирования и планирования при Министерстве гражданской архитектуры, г. Красной; проект № 2. Государственное строительство жилых домов). Молодой человек догнал Малера, когда тот в пять часов выходил из здания проектного бюро:

– Господин Эрей, я бы хотел с вами поговорить.

– О чем?

– О чем угодно, – легко откликнулся Провин, отлично сознавая свое обаяние, однако с абсолютно серьезным видом.

Он был хорош собой и держался исключительно вежливо. Чувствуя себя побежденным, выкуренным из своего убежища, обретенного в молчании, Малер не выдержал и сказал:

– Знаете, Провин, мне очень жаль. Вашей вины тут нет. У меня это все из-за Иренталя, того человека, что работал на вашем месте. К вам лично это не имеет ни малейшего отношения. И я действительно вел себя глупо. Мне очень жаль. Простите меня. – Он отвернулся.

– Нельзя же растрачивать свою ненависть впустую! – вдруг страстно воскликнул Провин.

Малер так и застыл.

– Хорошо. Теперь я непременно буду говорить вам «доброе утро». Это нетрудно. Но какая, собственно, разница? Разве для вас это имеет значение? Не все ли равно, разговариваем мы друг с другом или нет? Да и о чем, собственно, говорить?

– Нет, не все равно. У нас теперь ничего не осталось – кроме друг друга.

Они стояли лицом к лицу посреди улицы, с неба сыпался мелкий осенний дождик, вокруг сновали люди. Помолчав, Малер уронил:

– Нет, нам даже и этой малости не осталось, Провин.

И пошел от него прочь по улице Палазай к остановке своего трамвая. Но после долгой езды через весь город, по Старому мосту на тот берег и после пешей прогулки под дождем от остановки трамвая до улицы Гейле на крыльце своего дома он снова встретил ту женщину из Сорга. Она попросила:

– Вы меня не впустите?

Он кивнул, отпирая дверь.

– Моя подруга забыла дать мне ключ, а ей самой пришлось уйти. Вот я и слонялась тут – надеялась, что вы вернетесь домой примерно в то же время, что и вчера…

Она была готова с ним вместе посмеяться над собственной непредусмотрительностью, но он не мог ни рассмеяться, ни что-либо сказать ей в ответ. Он поступил неправильно, оттолкнув Провина, совершенно неправильно. Он сотрудничал с врагами. А теперь должен сполна заплатить за свое молчание, и цена ему будет тем выше, что говорить ему все-таки тогда хотелось и молчание превращалось в кляп. Он поднимался следом за ней по лестнице и молчал. И все-таки она явилась с той его родины, где он никогда не бывал.

– До свидания, – сказала она на его этаже, но уже без улыбки, чуть отвернув спокойное лицо.

– До свидания, – сказал он.

Он уселся и откинул голову на спинку кресла; мать была в соседней комнате; усталость все больше охватывала его. Он чувствовал себя чересчур усталым даже для того, чтобы путешествовать по той дороге. Разные мелкие события минувшего дня, суета на работе, толпа на улицах города – все это кружилось и мельтешило перед глазами; он, кажется, даже задремал. Потом на какое-то мгновение перед ним возникла та дорога, и впервые он увидел на ней людей: других людей. Не себя самого, не Иренталя, который был мертв, ни кого-либо из знакомых, а совершенно чужих людей со спокойными лицами. Все они шли на запад, ему навстречу, и, разминувшись с ним, следовали дальше. Он стоял неподвижно. Люди смотрели на него, но не говорили ни слова. Зато вдруг послышался резкий голос матери:

– Малер!

Он не пошевелился, но она никогда не могла просто оставить его в покое.

– Малер, ты что, заболел?

В болезни она не верила, хотя отец Малера несколько лет назад умер от рака; вся беда, утверждала она, полностью полагаясь на собственные ощущения, в его бесконечных раздумьях. Сама она никогда не болела, даже роды, даже те два выкидыша, что у нее случились, прошли безболезненно, даже весело. Так что, с ее точки зрения, боли не существовало совсем, существовал лишь страх перед болью, а на страх можно не обращать внимания. Однако она понимала, что Малер, как и его отец, никогда не мог избавиться от этого страха.

– Дорогой мой, – прошептала она, – не следует так терзать себя.

– Что ты, со мной все в порядке. – Все в порядке, все хорошо, абсолютно все в полном порядке.

– Это из-за Иренталя?

Она все-таки произнесла это имя, упомянула умершего, допустила существование смерти, позволила ей войти в эту комнату! Он ошеломленно смотрел на нее, переполненный благодарностью. Она вернула ему способность разговаривать.

– Да… – заикаясь, проговорил он, – да, из-за него. Из-за него. Я не могу с этим смириться…

– Ты не должен надрывать себе сердце, милый. – Она погладила его по руке.

Он сидел неподвижно, страстно желая, чтобы его приласкали, успокоили.

– Это ведь не твоя вина, – сказала она, и в ее голосе вновь тихонько прозвучала знакомая экзальтация. – Ты бы все равно ничего не смог сделать, никак не смог бы изменить положение вещей и теперь тоже не можешь. А он каким был, таким и остался; может быть, он даже хотел этого ареста, ведь он такой беспокойный, бунтарь. Он пошел своим путем. А тебе нужно придерживаться реальности, подчиниться неизбежному, Малер. Судьба вела его иным путем, чем тебя. Твой путь ведет домой. Так что когда ты поворачиваешься ко мне спиной и не желаешь со мной разговаривать, то отвергаешь не меня, а собственную судьбу. В конце концов, у нас теперь ничего не осталось – кроме друг друга.

Он ничего не ответил, горько разочарованный, охваченный чувством собственной вины по отношению к матери, которая действительно полностью зависела от него, и по отношению к Иренталю и Провину, от которых он все пытался сбежать, путешествуя по несуществующей дороге в одиночестве и молчании. Но когда мать снова воздела руки и то ли продекламировала, то ли пропела: «Нет зла в мире, все в нем не напрасно – если только посмотреть на него без страха!» – в Малере что-то сломалось, чувство вины улетучилось без следа, и он встал.

– Это возможно только в одном случае: когда ты слеп, – сказал он и вышел из дому, хлопнув дверью.

Он вернулся пьяным, распевая песни, часа в три ночи. И проснулся поздно, побриться не успел и опоздал на работу; а с обеда вообще не вернулся – сидел в людном полутемном баре за дворцом Рух. Сюда они с Иренталем обычно заходили перекусить днем и заказывали пиво и селедку. Когда к шести часам в баре появился Провин, Малер был уже снова пьян.