Урсула К. – Всё об Орсинии (страница 107)
– Лиша?
– Да, я. Пошли.
Но сначала он даже с места сдвинуться не мог, не мог сделать ни шагу.
А потом они медленно пошли дальше; дождь все усиливался. Когда они добрались до своего дома, он протянул руку, нащупал кирпичную стену у своего подъезда и, явно почувствовав облегчение, повернулся к Лише и сказал:
– Больше не приходи.
– Спокойной ночи, Санзо, – сказала она в ответ.
– Видишь ли, все это ни к чему, – сказал он и тут же стал подниматься по лестнице; Лиша тоже пошла домой.
…В течение нескольких дней Санзо уходил в мебельный магазин днем и торчал там до позднего вечера, возвращаясь домой только к ужину. Переделав всю работу в мастерской, он стал после обеда ходить в парк и продолжал эти прогулки, пока не задули зимние восточные ветры, принесшие дожди, ледяную крупу, мелкий, влажный грязноватый снежок. Когда приходилось весь день проводить в квартире, его постепенно охватывало такое нервное напряжение, что начинали дрожать руки и он часто не мог на ощупь найти нужный предмет, порой не мог даже сказать, что именно держит в руках и держит ли вообще что-нибудь. Эта душевная маета вынуждала его все больше и больше времени проводить на улице, и в итоге он явился домой с кашлем и головной болью. Лихорадка трясла его неделю, приступы кашля становились все сильнее, и теперь температура подскакивала каждый раз, когда он пытался выйти из дому.
Поглупев от слабости и болезни, он почувствовал, что на душе стало легче. Зато для Сары наступили тяжелые времена. Теперь она должна была готовить для племянника и Вольфа завтрак, платить за дорогие патентованные лекарства от головной боли, порой мучила Санзо до слез, а ночью ей не давал спать его кашель. Она привыкла к тяжелой работе и всегда могла как-то излить свое недовольство в придирках и жалобах, но на этот раз хуже всего была не дополнительная нагрузка – Сару безумно раздражало постоянное присутствие Санзо в доме, его напряженное мучительное состояние, его меланхоличность, его слепота, его безделье, его молчание. Это настолько выводило ее из себя, что по дороге в магазин она начинала орать на бедного Альбрехта, выкрикивая:
– Я не могу больше! Не могу оставаться с ним в одном доме!
Единственным, кому удалось спастись от тяжелой зимы, оказался старый Вольф. За несколько дней до Рождества он отправился в пивную с десятью крунерами, которые ему ежемесячно выдавала Сара из его же собственной пенсии, вернулся оттуда с бутылкой и стал подниматься по лестнице; он одолел три пролета, четвертый не смог. Сердечная недостаточность свалила его прямо на лестничной площадке, где его и нашли часом позже. В гробу он выглядел более крупным, чем при жизни, а его темное мертвое лицо, напряженное, невидящее, было удивительно похоже на лицо сына. На похороны пришли все старые друзья и соседи Вольфа; ради этих похорон Чекеи залезли в долги. Были там и Бенаты, но голоса Лиши Санзо не слышал.
Санзо перебрался из гостиной в комнатку без окон, где прежде обитал его отец, и жизнь покатилась дальше, только Саре теперь стало чуточку полегче.
В январе один из Евиных поклонников, красильщик с фабрики Фермана, видимо обескураженный бесконечным сражением с другими претендентами, стал посматривать по сторонам и заметил Лишу. Если она и взглянула на него когда-нибудь, то совершенно равнодушно; однако, когда он пригласил ее погулять, она согласилась. Лиша оставалась по-прежнему спокойной, сговорчивой, она ничуть не переменилась, разве что с матерью они стали куда ближе, разговаривали друг с другом как ровня и работали вместе тоже на равных. Мать, разумеется, не раз видела этого молодого человека, но Лише ничего не сказала. Лиша тоже помалкивала, лишь порой как бы невзначай сообщала: «Сегодня после ужина пойду погуляю с Дживаном».
Однажды мартовской ночью ветер с промерзших насквозь восточных равнин улегся и с юга подул теплый влажный ветер, принесший сильный дождь. А утром между камнями во дворе вовсю полезла трава, с шумом забили городские фонтаны, на улицах звонко разносились людские голоса, по небу плыли голубоватые облачка. В ту ночь Лиша и Дживан шли по излюбленному маршруту местных влюбленных – через Восточные ворота за городскую стену, к развалинам сторожевой башни; там, на холодном ветру, при свете звезд он попросил ее стать его женой. Лиша смотрела на темные склоны огромного Холма, на дальние равнины, на огни города, полускрытого разрушенной крепостной стеной. Ей потребовалось очень много времени, чтобы ответить.
– Я не могу, – сказала она.
– Почему же нет, Лиша?
Она покачала головой.
– Ты, наверное, была влюблена в кого-то, и он уехал, или оказался уже женатым, или что-то вроде того? Я понимаю. Я так и знал, что нечто подобное у тебя уже случалось.
– Тогда почему ты просишь моей руки? – с мукой в голосе спросила она.
Он ответил ей прямо:
– Потому что все это у тебя в прошлом; теперь настала моя очередь.
Она была потрясена таким ответом, и он, почувствовав это, предложил ей неожиданно смущенно:
– Подумай.
– Хорошо. Но…
– Просто подумай, и все. Подумать всегда хорошо, Лиша. Я как раз тот, кто тебе нужен. И я не люблю менять свои решения и отступать.
Тут Лиша даже слегка улыбнулась, вспомнив его ухаживания за Евой. А впрочем, решила она, он ведь действительно говорит правду. Он парень застенчивый, но упорный. «А что, если я за него выйду?» – подумала Лиша и тут же почувствовала, что заражается его смущением, одновременно ощущая его поддержку, заботу, надежность.
– Знаешь, не стоит сейчас спрашивать меня об этом, – сказала она, чуть сердясь, так что он больше ни на чем не настаивал, а только попросил ее, когда они прощались у подъезда, еще раз подумать. Она обещала непременно это сделать. И думала действительно много.
С того дня в заброшенном саду на Холме прошло уже долгих пять месяцев, но она все еще просыпалась ночью от одного и того же страшного сна: колючая сухая осенняя трава колет спину, а она не может ни шевельнуться, ни сказать что-нибудь и ничего не видит. А потом ей казалось, что она очнулась ото сна, но почему-то видит только небо и дождь, падающий с неба прямо на нее. Вот о чем она должна была подумать как следует, только об этом.
Теперь, когда наступили солнечные деньки, она видела Санзо чаще. Она всегда первой заговаривала с ним. Чаще всего он сидел во дворе у колонки, как раньше его отец. Когда она приходила за водой для стирки, то обязательно здоровалась с ним:
– Добрый день, Санзо.
– Это ты, Лиша?
Его бледная кожа казалась неживой, а кисти рук – чересчур большими и тяжелыми на исхудавших запястьях.
Однажды в начале апреля она гладила белье в подвале, который ее мать снимала под прачечную. Свет проникал сюда через маленькие окошки, находившиеся высоко, под самым потолком, на уровне земли; было видно, как редкие, освещенные солнцем травинки шевелятся на ветру прямо за грязными оконными стеклами. Солнечный лучик наискось упал на рубашку, которую она гладила, и над тканью поднялся пар, сильно пахнувший озоном. Лиша запела:
Пришлось сбегать за водой: сбрызгивать белье было нечем. После полутемного подвала на ярком солнце у Лиши перед глазами вспыхнули и закрутились черные и золотые колеса. Все еще напевая вполголоса, она пошла к колонке.
Санзо тоже как раз вышел на улицу.
– Доброе утро, Лиша.
– Доброе утро, Санзо.
Он присел на скамейку, вытянул свои длинные ноги и подставил солнцу лицо. Она молча стояла у колонки и очень внимательно, оценивающе смотрела на него.
– Ты все еще здесь?
– Да, я здесь.
– Я тебя больше совсем не вижу.
Она ничего не ответила. Просто села с ним рядом, аккуратно поставив кувшин с водой под скамейку.
– Тебе как в последнее время, получше?
– Да вроде.
– Спасибо солнышку! Теперь всем нам кажется, что можно забыть старые беды и начать новую жизнь. Весна пришла, настоящая весна! Понюхай-ка. – Она сорвала белый цветочек, выросший меж каменных плит у колонки, и сунула ему в руку. – Да нет, он слишком маленький, чтобы его ощупывать! Ты его просто понюхай. Замечательно пахнет, в точности сдобные булочки.
Он уронил цветочек и наклонился, словно пытаясь увидеть, куда он упал.
– Чем ты в последнее время занималась? Помимо работы в прачечной?
– Ой, даже и не знаю. Через месяц наша Ева замуж выходит. За Венце Эстая. Они собираются переезжать на север, в Брайлаву. Он каменщик, а там есть работа.
– Ну а сама-то ты как?
– Ну а я здесь остаюсь, – сказала она. Потом, уловив в его тоне мертвящую холодную снисходительность, прибавила: – Я помолвлена.
– С кем?
– С Дживаном Фенне.
– Чем он занимается?
– Он красильщик у Фермана. Секретарь местной секции профсоюзов.
Санзо встал, быстро прошелся по двору до арки ворот и обратно, потом как-то неуверенно снова подошел к Лише. Он остановился в двух шагах от нее, бессильно повесив руки и чуть отвернув в сторону лицо.
– Что ж, хорошо. Поздравляю! – сказал он и повернулся, чтобы уйти.
– Санзо!
Он остановился, ожидая.
– Останься еще на минутку.
– Зачем?
– Потому что я так хочу.