Урсула К. – Парус для писателя от Урсулы Ле Гуин. Как управлять историей: от композиции до грамматики на примерах известных произведений (страница 19)

Если вы привыкли писать только о героях, похожих на себя, и никогда не практиковали подобную психологическую разобщенность со своим персонажем, вам может быть трудно и страшно писать даже от имени персонажа другого пола. В таком случае начните со смены пола.

Многие молодые писатели никогда не пробовали писать от имени стариков (при этом «старику» может быть не больше тридцати). Если это про вас, попробуйте выбрать рассказчиком старого человека.

Часто писатели (и молодые и старые) пишут о семейных отношениях с позиции ребенка и никогда – от лица родителя. Если это ваш случай, попробуйте написать отрывок с позиции старшего поколения, а не младшего.

Если вы обычно пишете об определенном типе людей, попробуйте написать о совершенно другом.

Если вы пишете художественную литературу, в этом упражнении попробуйте написать отрывок из мемуаров. Вспомните человека, который вызывает у вас антипатию, презрение, того, кто вам совершенно чужд. Вспомните ситуацию, связанную с этим человеком, и перескажите ее с его точки зрения. Попытайтесь догадаться, что чувствовал этот человек, что он видел, почему сказал именно то, что сказал. Как он (или она) воспринимал вас?

Авторы документальной прозы могут попробовать написать отрывок из художественного произведения. Придумайте персонажа, ни капли на вас не похожего, которому вы совсем не симпатизируете. Заберитесь в его голову и попытайтесь понять, как он мыслит и что чувствует.

Примечание: если вы решили написать о реальных событиях, не используйте это упражнение, чтобы разбудить спящих демонов. Это не психотерапия, а упражнение по литературному мастерству, хотя оно и требует от писателя мужества и является важным аспектом нашей работы.

Это упражнение можно превратить в сатиру и злое высмеивание, возможность показать истинные мысли и чувства персонажа-рассказчика и тем самым выявить его ужасную натуру. Высмеивать своих персонажей не запрещено. Но в данном случае постарайтесь этого не делать: смысл упражнения в том, чтобы перестать осуждать и оценивать персонажа. Я прошу вас побыть в чужой шкуре, посмотреть на мир глазами другого человека, хоть и недолго.

При анализе можете использовать такой способ в качестве критерия: находимся ли мы как читатели на позиции персонажа-рассказчика, понимаем ли, как он видит мир, или же писатель находится вовне и судит с позиции судьи, пытаясь и нас, читателей, заставить осуждать? Присутствуют ли в отрывке злоба, мстительность и чьи они?

Другой подход к анализу и критике: убедителен ли голос рассказчика? Не кажется ли он в некоторых местах фальшивым? Обсудите, почему это так (или подумайте, если работаете в одиночку).

Позже подумайте, почему вы выбрали/придумали именно такого персонажа-рассказчика. Узнали ли вы что-то новое о себе как писателе благодаря этому упражнению? Удалось ли вам лучше разобраться в своих отношениях с собственными героями? Хотите еще раз попробовать написать отрывок от имени чужака?

Теперь давайте на время забудем о голосах.

В третьей части девятого упражнения нам предстоит сделать почти то же самое, что в первой, с одним отличием. В упражнении «А и Б» в вашем распоряжении был только диалог и никаких описаний. Сейчас же вам нужно донести до читателя важную информацию при помощи одного лишь описания места. Места, где никого нет и ничего (вроде бы) не происходит.

Перед выполнением упражнения прочитайте примеры 15, 16 и 17.

В романе Вирджинии Вулф «Комната Джейкоба» комната героя в колледже описана светло и вскользь, и это описание кажется не таким уж важным для повествования. Однако книга почему-то называется «Комната Джейкоба». В конце романа последние два предложения этого короткого описания повторяются слово в слово, но на этот раз вызывают глубокую печаль. (Вот она, сила повторения!)

Вирджиния Вулф, отрывок из романа «Комната Джейкоба»:

Белая луна в легкой облачной дымке не давала небу темнеть; всю ночь в листве белели свечки каштанов; тускло серебрились зонтики купыря на лугу.

По двору Грейт-корт разносился такой грохот, будто официанты в Тринити-Холле кидались друг в друга фарфоровыми тарелками. Но комната Джейкоба располагалась в другом дворе – Невилз-корт, да еще и на самом верху; гости обычно стучались к нему в дверь, запыхавшись, но сейчас его не было дома. Он, верно, ужинал в Холле. Темнота опустится на двор задолго до полуночи; лишь колоннада будет белеть и фонтаны. Странно выглядят во мраке ворота – как кружево на бледно-зеленом фоне. Через окно слышны грохот тарелок и шум голосов студентов; в Холле горит свет, распашные двери открываются и закрываются с мягким стуком. Спешат на ужин опоздавшие.

В комнате Джейкоба стояли круглый стол и два низких стула.

На каминной полке – желтые ирисы в банке, портрет матери Джейкоба, карточки разных студенческих обществ с эмблемами в виде перевернутого полумесяца, гербами, инициалами; записки и курительные трубки; на столе – листки линованной бумаги с красными полями – эссе, ни дать ни взять на тему «Верно ли, что история состоит из биографий великих мужей?». Книг в комнате было предостаточно, французских, правда, мало, но ведь любой интеллигентный человек станет читать лишь то, что ему нравится и когда захочется, и тогда уж за чтением забудет обо всем на свете. Жизнеописание герцога Веллингтона, к примеру, Спинозу, Диккенса, «Королеву фей»; древнегреческий словарь с засушенными шелковистыми маками меж страниц; всех елизаветинцев. Домашние туфли Джейкоба износились сверх всякой меры и напоминали остовы сгоревших лодок. Были там и иллюстрации к античным поэмам, и гравюра Рейнольдса – все как подобает комнате англичанина. Имелись даже сочинения Джейн Остин, вероятно попавшие сюда в знак почтения чьим-то вкусам, и драгоценный томик Карлейля.

Книги об итальянских живописцах эпохи Возрождения, «Пособие по болезням лошадей», стандартный набор учебников. Неподвижен воздух в пустой комнате, лишь раздувается штора и трепещут лепестки цветов. Скрипит плетеное кресло, хотя в нем никто не сидит.

Следующий пример – знаменитое начало романа Томаса Харди «Возвращение на родину». В первой главе нет ни одного действующего лица, кроме Эгдонской пустоши. Проза Харди тяжеловесна и витиевата, и, чтобы оценить то, с каким колоссальным мастерством он подготавливает почву для своего романа, желательно прочитать главу целиком. Если же после этого вы решите прочесть всю книгу, готова поспорить, что даже по прошествии многих лет вы все еще будете помнить Эгдонскую пустошь, хотя, возможно, забудете других персонажей этого романа.

Томас Харди, отрывок из романа «Возвращение на родину»:

Субботний ноябрьский день клонился к закату, и обширная пустошь, известная под названием Эгдонской, с каждой минутой погружалась во мрак. Густые белые облака затягивали небо пологом, повисшим над вересковыми полями.

Край бледного облачного навеса над покрытой темной растительностью землей был четко обозначен линией горизонта. По контрасту со светлым небом казалось, что на вересковой пустоши преждевременно наступила ночь – гораздо раньше своего астрономического часа; мрак окутал пустошь полностью, а на небе еще белел день. Обратив взор свой вверх, крестьянин, собирающий дрок, нехотя решил бы продолжить работу; но, случись ему посмотреть вниз, он не колеблясь увязал бы последний сноп и отправился домой. Далекая кромка небосвода казалась отделенной не только расстоянием, но и временем: потемневший лик вересковой пустоши будто бы добавлял вечеру половину часа и точно так же мог отсрочить рассвет, омрачить полдень, сгустить редкие грозовые облака и непрозрачную тьму безлунной полуночи, внушающую трепет и ужас.

Но именно в этот переломный момент ежевечернего погружения во мрак Эгдонская пустошь представала перед наблюдателем во всей своей красе и величии, и лишь тот, кому довелось побывать на пустоши в этот час, смог бы по-настоящему постичь ее. Дух пустоши открывался человеку, лишь когда во тьме ее было почти не различить; во мраке и в последующие предрассветные часы она особенно сильно влияла на людей, и им раскрывалась ее сущность; тогда и лишь тогда могла она поведать свои сокровенные тайны. Пустошь, безо всякого сомнения, состояла с ночью в самом близком родстве и с приходом ночи открывала ей свои объятия; их явное сходство легко прослеживалось в тенях и рельефе. Мрачные бугристые просторы будто бы поднимались навстречу вечернему сумраку, радушно его приветствуя; небосвод проливал тьму на землю, а вересковая пустошь ее впитывала и испаряла в небеса. Шагнув друг другу навстречу, темный воздух и темная земля смыкались в чернильном объятии.

Во тьме пустошь замерла в тревожном ожидании; пока весь мир медленно засыпал, та пробуждалась и прислушивалась. По ночам ее титаническая громада словно ждала чего-то, но в этом неподвижном ожидании прошло столько веков и миновало столько катастроф, что нынче оставалось ждать лишь последней катастрофы – той, что станет концом всего сущего.

В следующем отрывке мы вместе с Джейн Эйр впервые попадаем в Торнфилд и обходим поместье. В комнатах есть люди, и экономка не молчит, но настоящая сила этого отрывка в описании мебели и обстановки, крыши и открывающейся со стены солнечной панорамы и последующем возвращении в темные коридоры третьего этажа, где Джейн впервые слышит смех, «странный, отчетливый, пустой и безрадостный». (Вот она, сила мастерски подобранных эпитетов!)