Урсула К. – Парус для писателя от Урсулы Ле Гуин. Как управлять историей: от композиции до грамматики на примерах известных произведений (страница 17)

Частая смена голосов образцово реализована в романе «На маяк» Вирджинии Вулф (пример 14).

Вирджиния Вулф, отрывок из романа «На маяк»:

И зачем только она сказала: «Все мы в руках Господа»? Ее раздражала лживость, сквозившая в непреложных истинах; все в ней противилось этой лжи. Она вернулась к вязанию. Разве Бог – любой бог – мог сотворить этот мир? Умом она всегда понимала, что в мире нет порядка, логики, справедливости, а есть лишь страдания, нищета и смерть. В этом мире любое, самое низменное предательство сойдет тебе с рук; она в этом не сомневалась. Она продолжала вязать сосредоточенно, слегка выпятив губы, но не замечая этого; ее лицо приняло привычное нахмуренное выражение, черты его застыли в суровой, угрюмой маске, и, проходя по коридору мимо ее комнаты, ее муж невольно задержал на ней взгляд и подумал о том, как сурова ее красота, хотя всего минутой ранее мысленно посмеивался над философом Юмом, который так раздобрел, что провалился в болото. Ее угрюмость опечалила его, ее отстраненность болезненно его уколола; проходя мимо по коридору, он почувствовал, что не может защитить ее, а дойдя до живой изгороди, помрачнел вконец. Он ничем не мог помочь ей. Он мог лишь оставаться рядом и присматривать за ней. Но ужасная правда заключалась в том, что рядом с ним ей становилось только хуже. Он был раздражителен и вспыльчив. Вышел из себя из-за маяка. Он стоял и вглядывался в живую изгородь, в переплетение ветвей, темноту.

Миссис Рамзи всегда казалось, что помочь себе выбраться из одиночества, даже если не хочется, можно, ухватившись за какой-нибудь сигнал из внешнего мира: звук или картину. Она прислушалась, но было очень тихо: дети доиграли в крикет и пошли принимать ванну; лишь море шумело вдали. Она перестала вязать и просто сидела, держа в руках длинный коричнево-красный чулок. Она снова увидела свет. Она взглянула на него недоверчиво, ведь, когда не спишь, все воспринимается иначе, в том числе этот ровный свет, такой безжалостный, бессовестный и так похожий на нее, а вместе с тем ничуть не похожий; она чувствовала себя заложницей этого света – ночью, когда она просыпалась, он скользил по их постели и полу, – но что бы она ни думала, глядя на него зачарованно, завороженно, словно своими серебряными пальцами тот поглаживал некий запечатанный сосуд в ее голове, а если бы тот лопнул, восторг хлынул бы из него, заливая ее существо, – она знала счастье, высшее счастье, сильнейшее счастье; свет дневной между тем меркнул и все ярче серебрил неспокойное море, скрадывая синеву; море переливалось яркими лимонными бликами, волны накатывали и разбивались о берег, отражаясь брызгами восторга в ее глазах; волны чистой радости плескались на дне ее сознания, и она ликовала: ничего не надо больше! Ничего! Все, что нужно, у меня уже есть.

Он обернулся и увидел ее. Ах! Какой прекрасной она казалась сейчас; он и не знал, что она так прекрасна. Но он не мог заговорить с ней. Не мог помешать ей. Сейчас, когда Джеймс ушел и она наконец осталась одна, ему срочно хотелось заговорить с ней, но он твердо решил – нет, он не станет ей мешать. В своей красоте и печали она его не замечала. Он оставит ее в покое и пройдет мимо нее, не говоря ни слова, хотя ему и больно, что она так далека, что он не может пробиться к ней и ничем не может ей помочь. Он бы и прошел мимо нее, не промолвив ни слова, если бы в ту самую минуту она по собственной воле не предложила ему то, о чем он никогда не стал бы просить, не окликнула бы его и, взяв зеленую шаль с картинной рамы, не подошла к нему. Ибо она знала, что он хотел ее защитить.

Заметьте, как легко и при этом совершенно недвусмысленно Вулф совершает переход от одного рассказчика к другому. Начиная со строк «и зачем она только это сказала» и заканчивая «она в этом не сомневалась», мы воспринимаем происходящее глазами миссис Рамзи, но момент, когда мы видим, что она слегка выпятила губы и лицо ее приняло привычное нахмуренное выражение, является сигналом, что мы покидаем ее восприятие и перемещаемся в голову мистера Рамзи, который как раз идет мимо по коридору и посмеивается над Юмом, увязнувшим в болоте. Это он видит миссис Рамзи своими глазами, и мы вместе с ним; он грустнеет, чувствуя, что не в силах ее защитить. Обратный переход к восприятию миссис Рамзи осуществляется с началом нового абзаца. Есть ли в этом отрывке еще переходы? Как они обозначены?

Литераторы теперь не используют намеренную имитацию в качестве обучающего инструмента, испытывая вполне обоснованный страх, что их обвинят в плагиате, но чаще – из-за индивидуалистической тяги к оригинальности, которую в литературных кругах нынче совершенно зря возводят на пьедестал. На поэтических курсах студентов могут попросить написать стихотворение в стиле какого-либо автора или по образцу одной строфы или стихотворной фразы. Но учителя литературной прозы почему-то категорически не приемлют саму мысль о возможной имитации. Мне же кажется, что сознательная, намеренная имитация литературной манеры, которой вы восхищаетесь, может стать для писателя-рассказчика отличным упражнением и поможет найти собственный голос. Если вам понравились какие-либо примеры из этой книги и вы хотели бы написать отрывок в подражание, обязательно сделайте это. Главное – осознавать, что вы делаете это намеренно. Когда вы подражаете чьей-то манере, важно помнить о том, что написанный отрывок, даже если он получится очень удачным, – практика, не самоцель, а средство, которое поможет найти собственный голос и научиться владеть им мастерски и свободно.

Обсуждая упражнения из этого раздела, поговорите о том, чего вы добились сменой рассказчика, помешал ли этот прием восприятию повествования или, напротив, обогатил его; как изменился бы отрывок, если бы в нем использовался всего один режим повествования.

После прохождения этого раздела некоторое время обращайте внимание на режимы повествования в литературе, которую вы читаете; определяйте, кто является основным рассказчиком, отмечайте, когда рассказчик меняется, и т. д. Интересно проследить, как с этим приемом работают разные авторы, особенно признанные корифеи нарративной прозы – Вулф и Этвуд, у которых есть чему поучиться.

Глава 9. Скрытый нарратив: искусство писать между строк

– Опустить брам-стеньги!

– Опущу, когда узнаю, что это такое!

В этой главе мы узнаем о различных аспектах повествования, которые не являются нарративом в привычном смысле слова (то есть рассказом о случившемся).

Понятие повествования часто приравнивается к понятию сюжета. Сюжет же часто приравнивается к последовательности действий. На курсах по литературному и писательскому мастерству сюжету уделяется так много внимания, а действию придается так много значения, что мне хотелось бы высказать противоположное мнение.

Повествование, состоящее лишь из сюжетного каркаса и последовательности действий, бедно и убого; я могу привести примеры великих литературных произведений, в которых нет ни сюжета, ни действия. Сюжет – всего лишь один из способов рассказать историю, нанизывая события на одну нить, как правило посредством причинно-следственных связей. Сюжет – превосходный прием, но он не важнее нарратива и не является обязательным для него условием. Что касается действия, в повествовании, безусловно, должно что-то происходить, иначе нарратив застопорится, но само по себе действие подобно письму, которое так и не дошло до адресата, невысказанной мысли и летнему дню, который прошел незамеченным. Если в книге много непрекращающегося бурного действия, это обычно свидетельствует о том, что в ней отсутствует история, которую хочет рассказать автор.

В книге «Аспекты романа», которую я давно люблю – и так же давно не согласна с тем, что в ней написано, – Э. М. Форстер приводит знаменитый пример, иллюстрирующий понятие истории: «Сначала умер король, а потом королева». А вот пример сюжета: «Сначала умер король, а потом королева – от горя».

По-моему, оба этих примера – рудиментарные истории; первая – совсем схематичная, вторая – чуть более проработанная. А сюжетом тут и не пахнет. «Когда брат короля убил короля и женился на его вдове, кронпринц впал в уныние» – вот это сюжет, который вы наверняка узнали.

Существует ограниченное количество сюжетов в литературе (некоторые считают, что всего семь; другие называют число двенадцать; третьи – тридцать). Но историй может быть сколько угодно. У каждого человека в мире есть своя история; стоит двум людям встретиться, начинается новая история. Когда Уилли Нельсона[25] спросили, где он берет вдохновение для своих песен, тот ответил: «Музыка в воздухе – протягивай руку и бери». Так же и с историями: они в воздухе, протягивай руку и бери.

Я говорю это в попытке развеять популярный миф о том, что записать историю может лишь тот, кто предварительно составил многоступенчатый план сюжета, в котором все концы увязаны. Если вам нравится писать по плану, пишите. Но если нет, если по натуре вы не планировщик и не любите продумывать все заранее, не стоит волноваться. В мире полно историй, и, чтобы рассказать историю, достаточно персонажа (или двух), диалога, ситуации, даже места. Из исходной точки история раскрутится сама собой. Продумайте, о чем вы будете писать, проработайте сюжет хотя бы частично, чтобы в общих чертах представлять, к чему вы ведете, но остальное вполне может случиться само собой в процессе. Мне нравится моя аналогия с мореплаванием. Расправить паруса и научиться навигации нелишне, но помните о том, что лодка повествователя волшебная. Она сама находит правильный курс. Задача рулевого – помочь ей отыскать путь, куда бы она ни направлялась.