Урсула К. – Книги Земноморья (страница 313)
Старая Мох – вовсе не революционерка. Ей внушили, что важны лишь деяния мужчин. И она эту идею полностью разделяет и поддерживает, хоть и выражается несколько двусмысленно: «Наша, женская сила с виду вроде как слабее, меньше, чем у них. Зато она куда глубже. Она как бы вся из одних корней. Как старый кустик черники. А сила волшебника похожа на высокую ель, самую высокую в округе, мощную – да только во время бури самые высокие деревья как раз и валятся первыми. А вот кустик черники вырвать не так-то просто». Боюсь, тетушка Мох такой же эссенциалист, как Аллан Блум[21]. Но поскольку в этой конкретной книге, то есть в «Техану», ведьме говорить позволено, уже одно лишь ее присутствие извращает и героическую традицию, и ее правила. Если женщина может и сексом заниматься, и магией владеть, то почему этого не могут мужчины?
Предельная сдержанность, полное воздержание, отказ от сколько-нибудь близких отношений с другими людьми. В этом царстве мужского могущества нет места взаимозависимости мужчин и женщин. Мужественность – по Зигмунду Фрейду и Роберту Блаю[22], а также канонам героической сказки – достигается и оценивается в зависимости от уровня независимости мужчины от женщин. Связь обрублена. Отношения героического мужчины с женщинами ограничены искусственным кодом рыцарства, в том числе и поклонением некоему объекту, имеющему форму женщины. Женщины в таком мире – это уже не совсем люди, ибо лишены человеческих качеств с помощью прекрасного, достойного всяческого уважения заклятия – заклятия, которое другой стороной вполне может восприниматься и как проклятие.
Мир, в котором мужчины воспринимаются как личности независимые и реальные, а женщины – всего лишь как не-мужчины, – это отнюдь не царство фантазий. Нечто подобное существует в любой армии мира. Это легко обнаружить и в Вашингтоне, округ Колумбия, и в Токио на Центральной бирже. Это присутствует и в центральном офисе любой крупной корпорации, и в любом государственном исполнительном органе, и в правлении университета. Это канон английской литературы. Это основа нашей политики. Это тот мир, в котором и я жила, когда писала первые три книги о Земноморье. Да, и я жила под воздействием того самого заклятия или проклятия. Почти всегда большинство женщин существовали – и существуют – под его воздействием. Миф о мужчине-одиночке (или мужчине, живущем наедине со своим богом) – это очень старый, очень распространенный и очень могущественный миф. Он и до сих пор имеет над нами власть.
Но благодаря пересмотру взаимоотношений между полами – это явление было названо феминизмом, – мы теперь можем воспринимать этот миф именно как миф, как некую конструкцию, которую можно подвергнуть пересмотру и переделке, как некую идею, которую можно перерешить, сделав ее более честной, более соответствующей истине.
Правило может оказаться несправедливым, однако его приверженцы могут быть людьми вполне справедливыми. В этом университете, куда Вирджинии Вулф было запрещено даже входить, преподавал великий Толкин. Да и маги острова Рок были людьми честными и справедливыми, старавшимися разумно использовать обретенное волшебное могущество и по мере сил сохранять Всемирное Равновесие. Когда Тенар впервые оказалась на острове Гонт, она стала жить у одного очень мудрого старого мага, Огиона, в качестве его ученицы. Разве он не научил бы ее всему, что знает сам? Разве не передал бы ей умение пользоваться волшебным могуществом? Ну, наверняка мы этого не знаем, потому что Тенар дальше учиться у него не стала. И, не доучившись, ушла от Огиона, чтобы стать… никем – просто женой и матерью. А теперь, когда она всего лишь стареющая вдова, ей не позволяют даже хозяйничать на собственной ферме. То есть она даже хуже, чем никто. Что это, жертвоприношение? И если да, то с какой целью принесена жертва?
Сделка, заключенная Гедом, представляется более понятной. В третьей книге, «На последнем берегу», он жертвует своим волшебным могуществом во имя победы над неким смертным воплощением зла. Победу он одерживает, но ценой утраты своего героического «я». Как Верховный Маг он мертв. И в «Техану» он уже предстает перед нами слабым, больным, погруженным в депрессию, вынужденным скрываться от врагов. Теперь он в лучшем случае способен быть подсобным рабочим на ферме, хорошо умеющим управляться с вилами. Читатели, желающие видеть в нем альфа-самца, крайне разочарованы. Они с большим сомнением относятся к понятию силы, которое не включает в себя всевозможные состязания, победоносные войны и беспрекословное подчинение со стороны окружающих.
Очевидно, именно необходимость подчинять себе других и претила Тенар, когда она решила оставить занятия магией и покинула Огиона. Возможно, Огион, будучи сам весьма необычным магом, магом-диссидентом, магом-бродягой, не принадлежащим ни к одной властной группировке, все же до конца разделил бы с Тенар те знания, которыми владел сам, но даже если бы иерархия Мудрецов впоследствии и приняла бы эту женщину в свои ряды (что представляется весьма сомнительным), то ей-то самой их власть и могущество были явно ни к чему. Ей хотелось свободы.
Тенар не одобряет жертвоприношений, хоть и говорит, что Ару учили: «Для того чтобы быть могущественной, нужно приносить жертвы. Себя и других людей. Сделка такая: отдай – и получишь. И не могу сказать, что это так уж неверно. Но душе моей тесно в этих рамках – око за око, зуб за зуб, смерть за жизнь… Есть некая свобода за пределами этого порядка. За пределами неизбежной расплаты, неизбежного возмездия, неизбежного искупления – за пределами всех сделок и всякого равновесия сил, – там, за пределами всего этого существует свобода…» И она ничего не умертвила в себе, чтобы обрести эту свободу. Все ее прежние «я» живы: и маленькая Тенар, и юная жрица Ара, которая по-прежнему думает на каргадском языке, и Гоха, фермерская жена и мать двоих детей. Тенар целостна, но не уникальна и отнюдь не идеально чиста. Жертвенная идея необходимости умереть, дабы потом возродиться, ей не подходит. Как раз наоборот. Она сама рождает новое – дает жизнь и своим детям, и своим новым «я». Она не возрождается; она вынашивает и рожает новых людей. Слово «rebearing», «повторное вынашивание и рождение», может, наверное, показаться здесь странным. Мы думаем о рождении пассивно, как если бы все мы были младенцами или мужчинами. Требуется некоторое усилие, чтобы представить себе не возрождение, а активное воспроизведение чего-то нового, как это делают матери, рожая очередного ребенка, и постараться воспринимать этот процесс не с точки зрения яблока, а с точки зрения яблони.
Но что для Тенар значит свобода? Это весьма условная вещь. Живет она одна. И однажды ночью ее дом окружают мужчины, которые собираются изнасиловать ее и отнять у нее ребенка. Охваченная паникой, она чувствует себя жертвой и мечется от двери к окну. И лишь когда страх перерастает в бешеный гнев, она хватает нож и настежь распахивает дверь. Но только Геду дано довести свою мужскую роль до конца, и в итоге он закалывает ножом одного из насильников. С другой стороны, Гед оказался втянут в эту схватку лишь благодаря своей гендерной принадлежности, как, впрочем, и затеявшие ее негодяи. А реакция Тенар на нападение оказалась всего лишь ответной – тоже в связи с ее гендерной принадлежностью. Так что ни Гед, ни Тенар в своих действиях истинной свободой не руководствуются, хотя оба, безусловно, действуют.
В конце книги они сталкиваются с защитниками старой традиции и оказываются беспомощны, поскольку оба отреклись от героизма этой традиции. Ни магия, ни знания и опыт, ни то, кем они оба были прежде, не поможет им выстоять против чистого зла, воплощенного в узаконенной власти. Их сила и спасение должны прийти извне и не быть связанными с имеющимися институтами и традициями. Это непременно должно быть нечто новое.
Последнее свое дитя Тенар родила не сама; она обрела его в огне и выбрала сердцем. Эта малышка – изнасилованная, избитая, брошенная в костер с изуродованной рукой и выбитым глазом, – сама чистота, хотя и в определенном смысле этого слова сама персонифицированная беспомощность: обездоленное дитя, с которым обошлись поистине бесчеловечно, сделав ее
В одном рассказе, который я написала незадолго до «Техану» и который назывался «Бизоны-малышки, идите гулять» (Buffalo Gals, Won’t You Come Out Tonight), девочка по имени Майра выживает после падения самолета в пустыне штата Орегон и ее находит койотиха – оказывается, что это та самая Койотиха-прародительница, которая, согласно представлениям местных жителей, и создала весь мир, а потом постепенно превратила его в нечто совершенно невообразимое. Во время катастрофы Майра ослепла на один глаз. Соседи и друзья Койотихи – Сойка, Гремучка и кое-кто еще – исполняют ритуальный танец, во время которого вставляют девочке в глазницу искусственный глаз из шарика сосновой смолы, а Койотиха хорошенько его вылизывает, и глаз начинает прекрасно видеть. А Майра обретает загадочное свойство – нечто вроде двойного видения. Жилища лесных зверей представляются ей не норами и логовами, а маленькой деревушкой. Койотиха предстает в виде очень худой женщины в синих джинсах с седеющими светлыми волосами и целой толпой никуда не годных бойфрендов, а Конь – в виде прекрасного мужчины с длинными волосами, и так далее. И хотя все эти животные знают, что она человек, они все же воспринимают ее как свою соплеменницу – Койотиха видит в ней щенка; Конь – молодую веселую кобылу; а Филин, который вообще на Майру особого внимания не обращает, воспринимает ее как яйцо. Но когда Майра добирается до тех мест, где обитают человеческие существа, она видит – одним глазом, зрячим – всего лишь какой-то город вроде того, в каком и сама выросла: улицы, дома, дети в школьной форме. А другим своим глазом – новым, приобретенным в дикой природе – она видит некую чудовищную дыру в ткани Вселенной, и туда, в эту пустоту, бурным потоком устремляется время, и все вокруг начинает рассыпаться, разваливаться, разъединяться. Под конец Майра вынуждена вернуться назад и жить со своим собственным народом, но она все же спрашивает у Бабушки Паучихи, можно ли ей оставить себе тот новый глаз из смолы, и Паучиха отвечает «да». Так что девочка, возможно, и дальше сохранит способность видеть оба мира.