Урсула К. – Книги Земноморья (страница 314)

В романе «Техану» есть такой эпизод: однажды сухим ветреным утром Тенар расчесывает свои густые волосы, и они трещат под гребнем, из них даже искры сыплются, и одноглазая девочка Терру это замечает. «Из тебя огонь вылетает, – сказала Терру то ли со страхом, то ли с восхищением. – По всему небу разлетается!»

Именно в этот момент Тенар впервые задала себе вопрос: а какой ее видит Терру? Каким она видит этот мир? И ей стало ясно, что она никогда не сможет узнать, что именно видит человек тем глазом, который у него выжгли. Она вновь вспомнила слова Огиона – «ее будут бояться», но сама по-прежнему никакого страха перед девочкой не испытывала. Она лишь стала еще более яростно расчесывать волосы, чтобы искры от них во все стороны летели, и снова услышала негромкий и хрипловатый, но такой радостный смех Терру.

А вскоре после этой сцены Тенар и сама переживает некий момент двойного видения, когда ей кажется, будто своим правым и левым глазом она видит совершенно разные вещи. Она заходит в гости к одному деревенскому старику, у которого на стене висит прекрасный расписной веер; на одной стороне веера изображены фигуры лордов и знатных придворных дам, а другая его сторона обычно спрятана от чужих взглядов и повернута к стене; и вот что видит на второй стороне веера Тенар:

«Дивное зрелище разворачивалось перед ней. Тонкий и бледный рисунок на пожелтевшем шелке – драконы бледно-красного, голубого, зеленого цвета, и все они двигались, собирались в стаи среди облаков и горных вершин, точно так же, как собирались вместе люди на оборотной стороне веера.

– Подними его повыше и поднеси к свету, – сказал старый Фан.

И тут она увидела обе стороны одновременно, обе картины, как бы слившиеся воедино благодаря свету, проникавшему сквозь тонкий шелк; горные вершины и облака совпали с башнями столицы, мужчины и женщины стали крылаты, а драконы смотрели с рисунка человеческими глазами.

– Видишь?

– Вижу, – прошептала она».

Что же это? Двойное видение? Две вещи, воспринимаемые как одна? Чему может незрячий глаз научить глаз зрячий? Что такое дикие края? Кто такие драконы?

Да, драконы – это архетипы; форма мышления, способ познания действительности. Но эти драконы не похожи ни на того земляного червя, с которым сражается святой Георгий, ни на воздушную армию китайского императора. Я не европейка, не азиатка и не мужчина. Эти драконы принадлежат Новому Свету, Америке, и обладают той фантастической внешностью, которая создана моим воображением, воображением старой женщины. По-моему, те, кто занимается мифопоэтикой, заблуждаются, используя архетип как некую застывшую матрицу. А вот если мы будем воспринимать его как средоточие неких жизненных возможностей, он станет для нас гидом в мире таинственного. Полнота, точнее, заполненность – вещь чудесная, но главная ее тайна в пустоте, как говорил великий Лао-цзы. Драконы Земноморья и сейчас остаются для меня существами таинственными.

В первых трех книгах я полагала, что драконы – это прежде всего воплощение дикости. То, чем никто не владеет. Повелителем драконов назывался не тот, кто приручил драконов – приручить драконов никому не под силу, – а тот, на кого, по словам Геда, драконы будут обращать внимание. Но и сам он, будучи повелителем драконов, не мог смотреть на них в упор; во всяком случае, в глаза им посмотреть не решался. Это было хорошо известное всем правило: человек не должен смотреть в глаза дракону.

В первой книге о Земноморье мы мимолетно повстречались с молодой девушкой, носившей на запястье в качестве браслета крошечного дракончика; и дракон соглашался временно служить ей украшением. Именно эту маленькую сценку я вспомнила, когда в четвертой книге Тенар довелось познакомиться с настоящим драконом – то есть достигшим полной своей величины. Правило она, разумеется, тоже знала, но ведь мужчиной-то она не была. Так что они с драконом внимательно посмотрели друг другу в глаза и сразу поняли, кто есть кто. И признали друг друга.

Этот важный эпизод как бы перекликается с той легендой, что рассказана в книге чуть раньше, – о тех далеких временах, когда драконы и люди были единым народом, о том, как и почему они разделились и как могли бы вновь объединиться.

А еще эта легенда соединяет европейскую традицию героической сказки с величайшими мифами индейцев, автохтонного населения Америки, о том, что во времена Созидания животные и люди были одним народом. Маленькая Майра из города Буффало, что в орегонской пустыне, обладает способностью какое-то время проводить в том воображаемом божественном царстве прошлого, потому что она еще ребенок, да к тому же удочерена койотом и стала девочкой-волчонком. Тенар в том времени, конечно, не живет, однако она с ним связана – потому и может смотреть в глаза дракону, потому и ставит свободу выше власти и волшебного могущества. Ее незначительность – это признак ее близости к дикой природе. То, что она, женщина, собой представляет, и то, что она делает, можно не замечать – это недостойно внимания мужчин и невидимо для них, особенно для тех, кто всем владеет и всеми управляет, для тех, кто облечен властью. Но именно поэтому Тенар свободнее любого из них; она может вступать в контакт с неким иным миром, с миром свободным, где все на свете можно изменить, переделать. И залог ее связи с этим миром, по-моему, в том, что она берет на воспитание ребенка, изувеченного в результате безответственной попытки применить силу и власть, а затем вышвырнутого из человеческого общества, ставшего изгоем, ставшего иным. Тенар для девочки Терру – мать-волчица.

А дракон Калессин в четвертой книге – это сама дикая природа; он и воспринимается не только как воплощение опасной красоты, но и как воплощение опасного гнева. Пламя, что вырывается из пасти дракона, пылает на каждой странице книги, соединяясь с пламенем человеческого гнева, жестокого гнева слабых, которые в бессильной ярости обрушивают свой гнев на тех, кто еще слабее, продолжая тем самым бесконечный круговорот человеческого насилия. Но пламя дракона как бы поглощает этот бессмысленный человеческий гнев, ибо что сделано неправильно и не может быть исправлено, должно быть удалено за пределы доступности». Нет никакой возможности исправить или отменить то, что совершили с маленькой Терру, а потому должен существовать некий иной способ жить дальше. Он, разумеется, не может быть легким и простым. Он требует рывка, прыжка. Он требует полета.

Так что дракон – это ниспровержение, революция, перемена; это уход за пределы старого порядка, порядка подавления, при котором мужчин учили владеть и доминировать, а женщин – тайно с ними сговариваться и подчиняться. Дракон – это дикая природа духа, дикая природа самой земли, восстающая против неправильного управления ею.

А еще драконы отвергают гендерные различия.

Терру, обожженная и чуть не сгоревшая в костре девочка, вырастет и станет настоящей представительницей своего пола, однако, с точки зрения жителей Земноморья, будет как бы лишена половой принадлежности, поскольку еще в раннем детстве ее изуродовали и изнасиловали, уничтожив тем самым ее главную добродетель и всю ее девичью красоту и привлекательность. И таким образом, у нее не осталось ни одного из тех качеств, которые хотят видеть в девушке мужчины. Все это было сожжено. Что же касается Геда и Тенар, то и они тоже истинные представители своего пола, однако начинают осознавать собственную сексуальность лишь во второй половине жизни, на грани старости, когда Геду это дает лишь последние всплески радости, а Тенар и вовсе почти ничего не дает, кроме скромного ощущения того, что она теперь бабушка. А вот драконы всякие половые различия полностью отметают. У меня и в более ранних книгах встречались драконы мужского и женского пола, но я так и не поняла, кем является Калессин, Старейший, – драконом или драконихой? Или, может, одновременно тем и другим? Или еще кем-то неведомым? Не знаю и предпочитаю этого не узнавать. Гендерные различия – это самая глубокая и прочная основа порядка подавления, который объявляет мужчину нормальным, активным и доминирующим членом общества, а женщину – неким иным существом, пассивным и подчиняющимся. Если вы хотите хотя бы представить себе, что такое свобода, то для начала нужно взорвать, разнести в клочки как мифы о половых различиях, так и мифы о различиях расовых. В моих книгах это делается с помощью упомянутых выше свойств – подчас тревожных, а иной раз даже безобразных.

О, говорят критики, какой стыд! Ле Гуин политизировала мир своей очаровательной фэнтези! Земноморью никогда уже не быть прежним!

Подтверждаю: не быть. Кстати, политики там и с самого начала хватало – той самой скрытой политики, свойственной героической сказке, которая опутывает вас столь прочными и незаметными чарами, что вы и понятия не имеете, что живете под их воздействием, пока от них не избавитесь. На этой конференции Йен Марк сделал очень простое и глубокое заявление о том, что иной мир фантастического произведения неизбежно отсылает нас к нашему собственному миру. И все тяжкие моральные недуги этого вымышленного мира – это наши с вами реальные недуги. Как и политика волшебной страны – это наша политика.