Уолтер Липпман – Общественное мнение (страница 55)
В глубине души социолог с ним согласен. У него самого нет внутренней уверенности в собственной работе. Он верит в нее лишь отчасти и, в отсутствие полной уверенности, не может найти веских оснований, чтобы настаивать на собственной свободе мысли. Разве вправе он что-то заявлять, учитывая, что у него есть совесть?[235] Его данные неточны, а средства проверки и вовсе отсутствуют. Его лучшие качества являются источником разочарования. Ведь если он действительно критически настроен и пропитан научным духом, он не может быть доктринером и биться смертным боем с членами правления, исследователями, Гражданской федерацией и консервативной прессой за теорию, в которой сам не уверен. Если уж и идти на смертный бой, то надо сражаться за Господа, но, занимаясь политической наукой, ученый всегда немного сомневается, призвал ли его Господь.
Следовательно, если социальная наука по большей части носит апологетический, а не конструктивный характер, то объяснение тому лежит в ее возможностях, а вовсе не в «капитализме». Физики сумели освободиться от давления церкви, когда разработали метод, позволяющий делать выводы, которые нельзя скрыть, нельзя игнорировать. Они обрели достоинство и поняли, за что сражаются. Социолог тоже обретет достоинство и силу, когда выработает свой метод. Он справится с этой задачей, когда увидит свою возможность в потребности руководителей Великого общества обладать инструментами анализа, с помощью которых невидимую среду можно сделать понятной.
Однако в настоящий момент социолог собирает данные из массы разрозненного материала. Социальные процессы фиксируются крайне нерегулярно, часто записываются лишь отдельные происшествия, связанные с управлением. Доклад на заседании конгресса, дебаты, расследования, юридические справки, перепись населения, тарифные ставки, шкала налогов; сначала этот материал, подобно черепу пилтдаунского человека[236], следует сложить в цельную картину путем искусных умозаключений, и лишь потом исследователь получит представление об изучаемом событии. Несмотря на то, что это представление связано с сознательной жизнью его сограждан, оно часто оказывается туманным, потому что исследователь, пытающийся обобщить данные, практически не контролирует, как они собираются.
Представьте ситуацию, когда медицинские исследования проводят люди, которые редко бывают в больнице, не могут ставить опыты на животных и вынужденно делают выводы, основываясь на рассказах переболевших людей, отчетах медсестер, у каждой из которых своя система диагностики, и собранной налоговой службой статистике о сверхприбыли аптекарей. Социологу обычно приходится извлекать все, что можно, из категорий, которые безапелляционно принимал чиновник, когда приводил в исполнение какую-то часть закона, когда он хотел кого-то оправдать, убедить, что-то заявить или доказать. Исследователь все понимает, и чтобы защитить научное знание, он развил специальную область, где детально представлено, как ставить данные под сомнение.
Такая позиция, без сомнения, добродетельна, но если она лишь исправляет сложившееся в социальной науке нездоровое положение, то эта добродетельность неубедительна. Ученый обречен, призвав на помощь всю свою проницательность, догадываться, почему в непонятной ситуации могло произойти то или иное. Зато эксперт, которого наняли в качестве посредника между представителями, а еще в качестве зеркала и средства оценки управления, совсем по-другому оперирует фактами. Он не обобщает факты, которые представляют ему люди действия, а сам готовит для них факты. В этом заключается кардинальное изменение его стратегического положения. Он больше не стоит в сторонке, пережевывая жвачку, которую подсовывают ему профессионалы, он становится человеком, влияющим на принятие решений, а не просто узнающим о последствиях. Современная последовательность действий такова: профессионал в своем деле находит нужные ему факты и принимает решение на их основе, затем, некоторое время спустя, социолог прекрасно объясняет, по каким причинам тот принял или не принял мудрое решение. Такие «постфактум» отношения академичны в самом плохом смысле этого прекрасного слова. На самом деле последовательность действий должна быть иной: объективный эксперт сначала находит и объясняет профессионалу факты, а затем строит умные теории, сравнивая решение, которое он понимает, и факты, которые он структурировал.
Для физических наук такое изменение стратегического положения начиналось медленно, но затем быстро ускорилось. Было время, когда полуголодные изобретатель с инженером считались белыми воронами, вокруг них витал ореол романтики, однако обращались с ними как с чудаками. Бизнесмен и ремесленник знали все секреты ремесла. Затем секреты становились все более загадочными, и, наконец, промышленность стала зависеть от физических законов и химических соединений, не видимых ни одному глазу и доступных лишь обученному разуму. Ученый перебрался из мансардного помещения в Латинском квартале в офисы и лаборатории. Ведь он один мог создать работающий образец нашей действительности, на которой зиждется промышленность. От новых отношений он брал столько, сколько давал, может, и больше: чистая наука развивалась быстрее, чем прикладная, хотя экономическую поддержку, большую часть своего вдохновения и в еще большей мере свою актуальность она черпала из постоянного контакта с практикой. Тем не менее, физическая наука по-прежнему развивалась в условиях ограничений, поскольку люди, принимающие решения, руководствовались лишь своим здравым смыслом. Без опоры на науку они пытались управлять миром, сильно усложненным учеными. Им снова пришлось иметь дело с фактами, которые они были не в состоянии понять. Когда-то им пришлось звать на помощь инженеров, теперь же им надо искать статистиков, бухгалтеров и экспертов всех мастей.
Эти исследователи-практики – истинные первопроходцы новой социальной науки. Они находятся «в сцепке с ведущим колесом»[237], и от такого практического взаимодействия науки и деятельности радикально выиграют все: действие проясняет представления; представления постоянно испытываются в действии. Мы находимся еще в самом начале. Но если признать, что во всех крупных формах сообществ из-за чисто практических трудностей должны присутствовать люди, которые почувствуют необходимость в экспертной оценке их специфической среды, тогда воображению есть куда стремиться. По-моему, в обмене технологиями и результатами среди специалистов можно разглядеть зарождение экспериментального метода в социальных науках. Когда каждый школьный округ, каждый бюджет, отдел здравоохранения, фабрика, тарифная система становятся материалом для познания, количество сопоставлений начинает приближаться по объему к настоящему эксперименту. Какой богатый опыт был бы накоплен в 48 штатах, в 2400 городах, в 277 000 учебных заведениях, в 270 000 производственных предприятий, в 27 000 рудников и каменоломен, если бы только он был зафиксирован и доступен исследователям! К тому же есть возможность для проб и ошибок с весьма незначительным риском, так что любую разумную гипотезу можно проверить, не потрясая при этом основ общества.
Первый шаг был сделан не только некоторыми руководителями промышленных предприятий и некоторыми политиками, которые хотели получить помощь, но и муниципальными исследовательскими бюро[238], библиотеками юридической литературы, корпоративными, профсоюзными и общественными лобби, а также добровольными организациями (Лигой женщин-избирательниц, Лигой потребителей и Ассоциацией производителей), сотнями отраслевых организаций и гражданских союзов. Также поддержку оказали такие публикации, как
26. Обеспечение информацией
Практика демократии опередила теорию. Теория утверждает, что взрослые избиратели принимают решения на основе уже заложенной в них воли. А между тем выросли правящие иерархии, невидимые в теории, произошли конструктивные адаптационные процессы, также неучтенные ранее в представлениях о демократии. Общество нашло способы представления многих интересов и функций, которые обычно не учитываются.
Лучше всего это понятно на примере судов, когда мы объясняем их законодательные полномочия и право вето теорией, что есть интересы, которые нужно защищать и о которых может забыть избирательная власть. Но Бюро переписи населения, когда там подсчитывают, классифицируют и соотносят количество людей, вещи и происходящие изменения, также рассуждает о невидимых факторах среды. Геологическая служба выявляет запасы невидимых полезных ископаемых, министерство сельского хозяйства представляет на заседаниях государственных советов информацию, которая лишь в малой степени известна отдельному фермеру. Руководство школ, комиссия по тарифным ставкам, консульская служба, управление по налогам и сборам представляют людей, идеи и объекты, которые в выборной системе никогда не были бы представлены. Комиссия по вопросам детства занимается целым комплексом интересов и функций; избиратель обычно их не видит, а потому не может сформировать свое мнение. Например, когда публикуют в открытых источниках сравнительную статистику младенческой смертности, то за этим часто следует ее снижение. Пока данные не опубликованы, в картине мира муниципального чиновника и избирателя просто нет места для этих младенцев. Статистика показывает проблемы этих детей, она кричит о них так громко, словно младенцы избрали своего представителя, чтобы выразить недовольство.