Уолтер Липпман – Общественное мнение (страница 54)

Пресса часто делала вид, пусть и неумышленно, что она на это способна. Несмотря на морально-нравственные издержки, она подстрекала демократию, которая все еще не могла отказаться от своих изначальных идей, ждать, что для каждого правительственного органа, для решения каждой социальной проблемы газеты будут по своей инициативе обеспечивать информационные механизмы, коими эти структуры сами себя обеспечить не могут. Институты власти, не сумевшие снарядить себя инструментами познания, превратились в клубок проблем. А решать эти проблемы предположительно должно население в целом, которое в целом читает прессу.

Иными словами, прессу стали рассматривать как орган прямой демократии, ежедневно выполняющий в гораздо более широком масштабе функцию, которую обычно несут законодательная инициатива, референдум и отзыв политического решения. Суд общественного мнения, работающий днем и ночью, должен постоянно и во всех ситуациях насаждать закон. Но это не осуществимо. А если учесть природу новостей, то даже немыслимо. Поскольку новости, как мы видели, точны настолько, насколько точно было зафиксировано само событие. Если событие нельзя назвать, измерить, облечь в некую форму, конкретизировать, оно либо не станет новостью, либо вберет в себя случайности и предубеждения, характерные для процесса наблюдения.

Поэтому в целом качество новостей о современном обществе является показателем его социальной организации. Чем лучше институты, чем больше в них представлены разнообразные интересы, тем больший круг вопросов они решают, тем больше вводят объективных критериев для оценки происходящего и тем ближе это происходящее к идеальной новости. В лучшем случае пресса – слуга и хранитель институтов, а в худшем – выступает средством, с помощью которого небольшая группа людей использует социальную дезорганизацию в своих целях. В той мере, в какой институты справляются со своими функциями, недобросовестный журналист может ловить рыбку в мутной воде, а добросовестный вынужден ставить на кон свои сомнения.

Пресса не в состоянии заменить собой социальные институты. Работа журналиста как луч прожектора, который передвигается туда-сюда, высвечивая то один эпизод, то другой. Люди не могут выполнять свою работу, полагаясь только на свет прожектора. Нельзя управлять обществом, имея информацию лишь об отдельных эпизодах, инцидентах и вспышках насилия. Только когда люди работают при постоянном освещении, пресса способна выявить ситуацию, достаточно понятную, чтобы народ принял свое решение. Проблема вовсе не в прессе, все намного глубже. Как, собственно, и решение. А оно заключается в социальной организации, основанной на системе анализа и фиксации данных, и во всем, что из этого следует: в отказе от идеи, что любой гражданин компетентен решать любые вопросы, в децентрализации решения, в координации решений посредством адекватной их фиксации и анализа. Если в центрах управления непрерывно идет проверка, которая делает работу понятной для тех, кто ее выполняет, и для тех, кто ее контролирует, то проблемы, когда они возникают, уже не напоминают встречу двух слепых. Тогда новости подаются для прессы разумной системой, которая еще и контролирует прессу.

И это основной путь. Все проблемы прессы, как и проблемы представительного правления, неважно, территориальные или функциональные, как и проблемы промышленности, неважно, капиталистической, кооперативной или коммунистической, восходят к общему источнику: к неспособности людей выйти за рамки своего случайного опыта и предрассудков и изобрести, создать, организовать механизм познания. Люди вынуждены действовать, не имея перед глазами объективной картины мира. Именно поэтому правительства, школы, газеты и церкви так мало борются с наиболее очевидными недостатками демократии, с грубыми предрассудками, с апатией, с тем, что люди предпочитают интересную банальность, а не важное, но скучное дело, с тем, что они жаждут лицезреть интермедии и трехногих телят.

Это главный недостаток народного правления, характерный для него традиционно, и все другие недостатки, на мой взгляд, идут от него.

Часть 8

Организованный ум

25. Отправная точка

Если бы решение проблемы было интересным, то пионерам Америки, таким как Чарльз Маккарти, Роберт Валентайн и Фредерик У. Тейлор, не пришлось бы так активно бороться, чтобы быть услышанными. Хотя предельно ясно, почему им пришлось повоевать и почему разнообразные бюро – правительственных исследований, промышленного аудита, планирования расходов – это подающие надежду, но пока еще гадкие утята реформы. Они обращают вспять процесс, которым формируется интересное общественное мнение. Вместо того, чтобы подсунуть случайный факт, вывести на большой экран кучу стереотипов и заставить читателя вовлечься в происходящее, как в театральную постановку, они ломают постановку, ломают стереотипы и предлагают людям картину мира, сконструированную из голых фактов, картину незнакомую, безликую. Если такая картина не болезненная, то она скучная. Зато те, кому она причиняет боль – продажный политик и активист, которым есть что скрывать, – часто пользуются скукой, какую ощущает публика, чтобы облегчить боль, которую ощущают они.

Впрочем, каждая сложная община обращалась за помощью к особым людям: пророкам, священникам, старейшинам. Наша собственная демократия, хотя основой ей служила теория всеобщей компетентности, с целью управления аппаратом власти и помощи в управлении промышленностью сама обращалась к юристам. Признавалось, что человек со специальным образованием ориентируется на более широкую систему истины, чем та, которая спонтанно возникает в голове дилетанта. Увы, опыт показал, что традиционных знаний и подготовки юриста недостаточно. Благодаря применению технических знаний Великое общество стремительно разрослось и достигло колоссальных размеров. Ему помогли инженеры, которые научились проводить точные измерения и использовать количественный анализ. Росло понимание, что обществом нельзя управлять людям, которые дедуктивно рассуждают о добре и зле. Заставить общество подчинятся человеку могла только техника, это общество создавшая. Таким образом, постепенно более просвещенные руководящие умы призвали на помощь подготовленных специалистов, или прошли подготовку сами, чтобы сделать части сложившегося Великого общества понятными для тех, кто им управляет. Эти люди известны под разными именами: статистики, бухгалтеры, аудиторы, промышленные консультанты, разного рода инженеры, ученые, специалисты по персоналу, исследователи, а иногда и просто личные секретари. Все они привезли с собой профессиональные словечки и вдобавок картотечные шкафы, карточные каталоги, графики, папочки, куда можно складывать отдельные листы, и, самое главное, солидный идеал руководителя, который сидит за рабочим столом, держит в руке печатный лист, где данные изложены в удобной форме – отклонить или одобрить, – и решает вопросы.

Все это развитие было результатом не столько стихийной творческой эволюции, сколько слепого естественного отбора. Человек, облеченный властью, – политик, лидер партии, глава добровольного объединения – обнаружил, что если ему придется обсуждать в течение дня две дюжины разных тем, то кто-то должен его подготовить. И стал требовать пояснительные записки. Потом оказалось, что он не успевает читать почту. И он потребовал, чтобы ему подчеркивали синим карандашом интересные фразы в важных письмах. Оказалось, что он не в силах переварить огромные стопки машинописных отчетов, которые копились на его столе. Он потребовал оформлять их краткое изложение. Оказалось, что он не в состоянии понять все эти бесконечные ряды цифр. Он воспользовался помощью человека, который стал рисовать для него цветные диаграммы. Оказалось, что он действительно не отличает одну машину от другой. Тогда он нанял инженеров, которые разбираются в стоимости и характеристиках и могут помочь ему с выбором. Он сбрасывал с себя одно бремя за другим, как человек снимает сначала шапку, потом пальто, потом расстегивает воротничок, когда пытается сдвинуть с места громоздкий предмет.

Как ни странно, хотя он знал, что ему нужна помощь, социолога он звать не спешил. Химика, физика, геолога приняли гораздо раньше и дружелюбнее. Для них устроили лаборатории, их деятельность всячески поощряли, поскольку победу над обычной природой оценить могли сразу. Но ученый, который занимается природой человека, это совсем иной случай. На то много причин, главная состоит в том, что социолог мало что может предъявить в качестве побед. У него их мало, поскольку, если только он не занимается историческим прошлым, ему сложно доказать свои теории, прежде чем предложить их публике. Физик может выдвинуть гипотезу, затем проверить, пересмотреть ее сотни раз, и, если он все же ошибается, никто не страдает. Социолог же не может гарантировать верность своих теорий, как после лабораторных испытаний: если за ним пойдут, а он ошибается, последствия могут быть непредсказуемыми. Он по природе вещей несет большую ответственность и при этом менее уверен в своих идеях.

Но и это не все. Исследователь, который занимается наукой в лаборатории, разобрался с дилеммой: мысль или действие. Он приносит образец своего действия в тихое место, где процесс можно повторить и мысленно проанализировать все на досуге. А социолог постоянно живет в такой сложной ситуации. Если он сидит в библиотеке, где у него есть время подумать, ему приходится полагаться на случайные и весьма скудные печатные источники: официальные отчеты, газеты и интервью. Если он выходит в «мир», где кипит жизнь, ему приходится пройти период долгого и порой мучительного ученичества, прежде чем его допустят в святилище, где принимают решения. Он не может погрузиться в деятельность, а затем снова вынырнуть из процесса и пойти подумать, когда ему заблагорассудится. Не существует привилегированных слушателей. Деловой человек, замечая, что социолог получает свои знания извне и лишь отчасти изнутри, осознавая, что гипотеза социолога не может быть подтверждена в лабораторных условиях и что проверить ее удастся только в «реальном» мире, начинает крайне низко оценивать социологов, не разделяющих его взглядов на государственную политику.