Уолтер Липпман – Общественное мнение (страница 53)

Сила формирования общественного мнения заключается именно в сочетании элементов. Редакционные статьи ее укрепляют. Порой, когда на страницах новостей представлена слишком запутанная ситуация, и читателю сложно в ней разобраться, надо дать подсказку, с помощью которой он вовлекается. Подсказка нужна, если читатель хочет срочно узнать новости. Ему требуется некий намек, который укажет, где конкретно он, как человек, считающий себя таким-то и таким-то, должен соединить свои чувства с освещаемыми новостями.

«Говорят, – пишет Уолтер Баджот, – что если вы сможете заставить англичанина из среднего класса задуматься о том, есть ли „улитки на Сириусе“, то он скоро составит об этом мнение. Его трудно заставить задуматься, но если он начинает думать, то не может остановиться и обязательно придет к какому-нибудь решению. У бакалейщика есть сформированные убеждения относительно внешней политики, у молодой леди – полноценная теория таинств, и ни один ни в чем не сомневается»[230].

Однако тот же самый бакалейщик будет сомневаться в своих товарах, а юная леди, поразительно уверенная в таинствах, может сомневаться, выходить ли замуж за бакалейщика, и если нет, то уместно ли принимать его ухаживания. Способность оставаться в стороне подразумевает либо то, что результат не интересен, либо то, что есть отчетливое ощущение наличия огромного количества вариантов. В случае внешней политики или таинств интерес к результатам велик, а средств для проверки мнений мало. Такая вот беда для читателя основных новостей. Если он вообще намерен их читать, он должен быть заинтересован, то есть должен вовлечься в ситуацию, и его должен волновать результат. Если нет независимых средств проверки предоставленных ему газетой сведений, сам факт заинтересованности может затруднить формирование сбалансированного мнения, наиболее близкого к истине. Чем более страстно читатель становится вовлеченным, тем больше он будет возмущаться не только другой точкой зрения, но и смущающими его новостями. Вот почему газеты, честно вызвав горячую поддержку читателей, уже не могут – если редактор считает, что факты этого требуют – легко изменить свою позицию. И если такое изменение необходимо, переход должен осуществляться максимально умело и деликатно. Обычно газета не идет на столь рискованные шаги. Легче и безопаснее свести новости об этом предмете на нет, чтобы они просто исчезли, тем самым потушить огонь, не давая ему подпитки.

24. Новости, истина и выводы

При более тщательном изучении прессы многое будет зависеть от гипотезы, которой мы придерживаемся. Если мы, наряду с Синклером, предположим, что словами «новости» и «правда» обозначают одно и то же понятие, мы ни к чему не придем. Мы докажем, что по поводу одного вопроса газета лгала. Мы докажем, что по поводу другого вопроса солгал Синклер. Мы покажем, что мистер Синклер солгал, заявив, что лгал кто-то другой, и что кто-то другой солгал, когда заявил, что лгал Синклер. Мы дадим выход чувствам – впустую.

Гипотеза, которая кажется мне наиболее плодотворной, состоит в том, что новость и истина – совсем не одно и то же, и их следует четко различать[231]. Функция новости – дать знать о каком-то событии, функция истины – выявить скрытые факты, установить их взаимосвязь и нарисовать картину реальности, на основе которой люди могут совершать некие действия. Только в тех точках, где социальные условия принимают узнаваемую и измеримую форму, истина и новости совпадают. Это сравнительно небольшая часть из обширного поля человеческих интересов. В этом секторе, и только в нем, новости проверяются столь точно, что обвинение в извращении фактов или их замалчивании воспринимается как субъективное суждение. Никакие возражения, никакие смягчающие обстоятельства, никакие оправдания не принимаются, когда в газете шесть раз заявляют о смерти Ленина, получая информацию из одного источника, который при этом неоднократно доказывал свою ненадежность. В данном случае новость должна гласить не «Ленин мертв», а «Из Гельсингфорса сообщают, что Ленин мертв». Газету можно попросить быть более ответственной и соотносить количество смертей Ленина с надежностью источника. Ведь самую большую ответственность редакторы несут как раз за оценку надежности источника. Хотя заметим, что когда дело касается, например, рассказов о том, чего хотят русские, ничего не проверишь.

Отсутствие точной проверки как ничто другое объясняет характер профессии журналиста. Есть лишь небольшой объем точных знаний, для работы с которым не требуется выдающихся способностей или подготовки. Остальное на усмотрение репортера. Как только он покидает регион, где в секретариате есть точная запись о банкротстве Джона Смита, все устоявшиеся стандарты исчезают. История о том, почему Джон Смит потерпел неудачу, его человеческие слабости, анализ экономических условий, при которых он разорился, – обо всем этом можно рассказать сотней разных способов. В прикладной психологии нет практики, как в медицине, инженерном деле или даже в юриспруденции, обучать журналиста, как направлять свою мысль при переходе от новостей к смутному царству правды. Нет и внутренних критериев, направляющих мысли, и критериев, как навязывать какое-то суждение читателю или издателю. Журналистская версия правды – это лишь его личная версия. Как он может доказать свое видение истины? И чем больше журналист осознает свои слабые места, тем охотнее он готов признать, что, если нет объективной проверки, его собственное мнение в критически важной степени сконструировано из его собственных стереотипов, согласно его собственным нормам, исходя из его личного интереса. Он знает, что разглядывает этот мир через очки субъективности. Нельзя отрицать, что и сам он, как поэтично заметил Шелли, лишь витражный купол, через который проходит сияние вечности, окрашиваясь в разные цвета[232].

У журналиста может быть огромная сила духа, но ему не хватает стойкой убежденности, что существует способ подобный тому, который в конце концов освободил физические науки от теологического контроля. Постепенное развитие неоспоримого метода в свое время подарило ученому-физику интеллектуальную свободу. Его доказательства были настолько ясны, а данные настолько лучше объясняли традиционное понимание реальности, что он в конце концов вырвался из-под всякого контроля. Но у журналиста нет такой опоры ни в его сознании, ни на деле. Он сам находится под контролем мнений работодателей и читателей, что, конечно, нельзя сравнивать с ситуацией, когда истина контролируется посредством предрассудков. В его ситуации одно мнение контролируется другим, и второе очевидно менее истинно. Выбор между заверениями судьи Гэри[233], что профсоюзы разрушат американские институты, и заверениями Гомперса[234], что они защищают права человека, в значительной степени определяется желанием во что-то верить.

Задача сгладить разногласия и свести их к тому виду, который можно подать как новость, – не дело репортера. Журналисты должны доносить до людей неопределенность истины, на которой основаны их мнения, и посредством критики и дискуссий подталкивать общественную науку к более приемлемым формулировкам социальных фактов, а политиков – к установлению более публичных институтов. Но, учитывая, как сегодня устроена социальная истина, пресса не предназначена для того, чтобы из номера в номер снабжать людей тем количеством информации, которого требует демократическая теория общественного мнения. Это происходит не из-за того гроша, который платят за падшую душу, о чем свидетельствует качество новостей в радикальных газетах, а из-за того, что пресса имеет дело с обществом, в котором действия правящей власти так плохо протоколируются. Идея, что пресса сама может все протоколировать, ложная. Обычно пресса может констатировать только то, что уже было зафиксировано работающими институтами. Все остальное – лишь рассуждения и мнения, чьи колебания зависят от невзгод и сложностей, от самосознания и бодрости человеческого духа.

Если пресса не столь порочна и не так глубоко пустила корни заговоров, как хочет нас уверить Синклер, она гораздо более уязвима, чем до сих пор полагала демократическая теория. Она слишком хрупка, чтобы нести на себе все бремя народного суверенитета и спонтанно обеспечивать всех истиной – как надеялись демократы, врожденной. И когда мы ждем, что пресса предоставит такой объем истины, мы применяем неверный стандарт рассуждения. Мы неправильно понимаем ограниченную природу новостей и безграничную сложность общества. Мы переоцениваем собственную стойкость и общественное сознание. Мы полагаем, что человек хочет познать истину, даже если она ему неинтересна, что не подтверждает ни один честный анализ наших собственных вкусов.

Итак, если на газеты возложить обязанность освещать всю общественную жизнь человечества так, чтобы любой взрослый мог сформировать свое мнение по любому обсуждаемому вопросу, то они потерпят неудачу. Они обречены на неудачу при любом раскладе, который только можно вообразить. Они снова и снова будут терпеть неудачу. Невозможно представить, что мир, где существует разделение труда и распределение власти, может управляться единым мнением всего населения. Эта теория неумышленно выставляет читателя как человека, способного рассматривать любые вопросы, и возлагает на прессу бремя выполнения того, что не удалось сделать представительному правительству, промышленной организации и дипломатическому корпусу. Прессу, которая воздействует на людей каких-то 30 минут в сутки, просят создать таинственную силу под названием «общественное мнение», чтобы компенсировать отсутствие общественных институтов.