Уолтер Липпман – Общественное мнение (страница 52)
Новость оживляется посредством личного опыта читателя и репортера. Понятно, что этот опыт несопоставим с опытом самих бастующих. Они-то непосредственно ощущают, как вспыльчив начальник цеха, как действует на нервы однообразный автоматизированный труд, как нечем дышать, как маются жены; они видят, как плохо физически развиваются дети и в каком убогом состоянии находится их жилье. Этими ощущениями насквозь пропитаны лозунги бастующих. Однако репортер с читателем видят сначала лишь какую-то забастовку и какие-то призывы. И вкладывают в них свои ощущения. А они могут ощущать свою личную нестабильность, потому что из-за бастующих не доставят товары, которые им нужны для работы, потому что будет дефицит и повысят цены, и вообще все происходящее причиняет кучу неудобств. Это тоже реалии. И когда люди придают окраску абстрактной новости об объявлении забастовки, рабочие, как водится, оказываются в невыгодном положении. Вернее сказать, так водится в сложившейся системе производственных отношений: только явное действие, направленное против производственного процесса, дает толчок новостям, источником которых выступает недовольство или надежды рабочих.
Получается, сначала возникают сложные обстоятельства, затем происходит явное действие, которое сигнализирует об этих обстоятельствах, затем стереотипное издание публикует этот сигнал, и рождается смысл, который вкладывает в публикацию читатель после того, как он сам извлекает этот смысл из личного опыта. Впечатление, которое производит на читателя забастовка, может быть действительно очень важным, но для центральной проблемы, спровоцировавшей забастовку, оно непринципиально. В то же время это непринципиальное значение автоматически является самым интересным[225]. Для читателя разобраться, хотя бы в воображении, в этих центральных вопросах, значит сделать шаг за пределы самого себя, попасть в абсолютно другую жизнь.
Выходит, освещая забастовки, проще всего дождаться, когда произойдет какое-то явное действие или правонарушение, и затем описать, как оно вмешивается в жизнь читателя. Поскольку событие уже произошло, читатель обращает на него внимание. То, что рабочему и реформатору кажется преднамеренным искажением фактов со стороны газет, на мой взгляд, является прямым следствием того, как трудно на практике найти и подать новость, эмоционально вовлечь читателей, как трудно интересно изложить факты, не имеющие к ним непосредственного отношения, если только, как говорит Эмерсон, мы не можем «воспринимать (их) всего лишь как новую версию уже известного нам опыта» и «незамедлительно перевести (их) в плоскость нашей жизни»[226].
Изучая, как подаются забастовки в газетах, зачастую можно обнаружить, что сами проблемы редко выносятся в заголовки, крайне редко описываются в первых абзацах, а порой вообще не упоминаются. Если в другом городе возникает трудовой конфликт, то он должен быть очень важным, чтобы в новостях появилась хоть какая-то определенная информация о его содержании. Так уж заведено. Аналогично, хотя и с некоторыми изменениями, заведено и в отношении политических вопросов, и в отношении международных новостей. Новости представляют собой отчет о явных действиях, когда они интересны, и на газету давят со многих сторон, чтобы она соблюдала заведенный порядок. Давят, потому что нужно экономить, и поэтому отмечать лишь стандартную фазу всей ситуации. Давят, потому что трудно найти журналистов, способных увидеть то, чему их не учили. Давят, потому что трудно подыскать достаточно места, чтобы даже лучший журналист мог обоснованно представить какую-то нетрадиционную точку зрения. Давят, потому что экономически необходимо быстро заинтересовать читателя и не обидеть его плохо или неуклюже поданными неожиданными новостями. Все эти трудности вместе взятые вызывают у редактора сомнения, когда речь заходит об опасных вопросах, и естественным образом вынуждают его предпочесть уже ставший бесспорным факт и более подходящую для интересов читателя трактовку.
Более тонкие и глубокие истины при современной организации журналистской деятельности считаются очень ненадежными. Например, рассуждения об уровне жизни, производительности, правах человека… в отсутствие точного учета данных и количественного анализа о таких темах можно спорить бесконечно. И пока эти вопросы не поднимаются журналистами, поток новостей, как сказал Эмерсон, цитируя Сократа, «превращает мух в слонов, а слонов в мух»[227]. Если нет конституционной процедуры в отрасли, нет экспертного анализа доказательств и претензий, каждый журналист будет пытаться отыскать и опубликовать тот факт, который вызовет сенсацию среди читателей.
Попытка разобраться в проблеме, апеллируя к ней через газеты, возлагает на газеты и читателей бремя, которое они не могут нести, да и не должны. Пока не существует настоящего закона и порядка, большая часть новостей, если только их сознательно и отважно не исправить, будет работать против тех, у кого нет законных и последовательных способов отстаивать свои права. В сводках с места происшествия будут отмечены неприятности, вытекающие из констатации факта свершения действия, а не причины, которые к нему привели. Поскольку причины нематериальные.
Этими сводками занимается редактор. Он сидит в кабинете и крайне редко наблюдает, хотя бы частично, сами события. Ему приходится, как мы видели, каждый день добиваться расположения по крайней мере части читательской аудитории, ведь если им приглянется подача новостей у конкурента, они уйдут к нему, не оглядываясь. Редактор работает в условиях колоссального напряжения, поскольку в конкурентной борьбе счет порой идет на минуты. По каждой сводке нужно принять быстрое, но сложное решение. Ее нужно понять, сравнить с другими сводками, преувеличить или преуменьшить происходящее в зависимости от потенциального интереса для публики – во всяком случае, в понимании редактора. Без стандартов, без стереотипов, без банальных оценок, без возможности достаточно безжалостно пренебречь тонкостями, редактор умер бы от переживаний. Газета имеет определенный размер, то есть емкость, и должна быть готова к определенному сроку. Должно быть определенное количество заголовков, с определенным количеством букв. Всегда есть вероятность, что покупатели проявят опасную эмоциональность; существует, например, закон о клевете и вообще куча возможностей для бесконечных неприятностей. Без систематизации в издательском деле никуда; выпуская стандартизированный продукт, редактор экономит время и силы и обеспечивает хотя бы частично гарантию от провала.
Именно в этом аспекте газеты сильнее всего влияют друг на друга. Так, когда началась война, американские газеты столкнулись с темой ранее не знакомой. Некоторые ежедневные газеты, достаточно богатые, чтобы первыми получать новости по телеграфу, первыми их и публиковали. И то, как они эти новости преподносили, стало образцом для всей прессы. Но откуда взялся этот образец? Он пришел из английской прессы. Но вовсе не потому, что Нортклифф[228] владел американскими газетами, а потому что английскую корреспонденцию сначала было легче купить, а позже английские газеты легче было читать. В Лондон стекались все новости, и именно там была разработана определенная методика освещения войны. Нечто подобное произошло и с репортажами о революции в России. В этом случае информационный доступ был закрыт военной цензурой, как со стороны России, так и со стороны союзников, а еще накладывались трудности русского языка. А прежде всего, сложность для эффективного освещения новостей заключалась в том, что о хаосе, даже если этот хаос эволюционирует, писать невозможно. Благодаря такой ситуации новости о России, которые писались в Гельсингфорсе, Стокгольме, Женеве, Париже и Лондоне, попадали в руки цензоров и пропагандистов.
Долгое время эти новости никто не проверял. И пока журналисты не выставили себя на посмешище, они умудрились создать из круговерти событий, происходящей в России, взяв некоторые реально существующие детали, целый набор стереотипов, вызывающих такую ненависть и страх, что даже журналистский инстинкт – стремление пойти, посмотреть и рассказать – оказался надолго раздавлен[229].
Газета, когда она попадает к читателю, уже является результатом многочисленного выбора: какие статьи должны быть напечатаны, в каком месте, сколько места каждая из них должна занимать, какой акцент нужно в каждой из них поставить. А объективные стандарты отсутствуют, есть только условности. Возьмем две газеты, изданные в одном городе одним и тем же утром. Заголовок одной из них гласит: «Великобритания обещает помощь Берлину против французской агрессии. Франция открыто поддерживает поляков». Заголовок второй: «Еще одна любовь миссис Стильман». Что вы захотите прочесть – это дело вкуса, но редактор не может следовать своим вкусам. Ему нужно решить, что сможет привлечь конкретных читателей к его газете. На полчаса.
Проблема, как привлечь внимание, никоим образом не равна проблеме, как показать новости в особом ключе, с точки зрения, например, какой-то религии или этической культуры. Она равна проблеме, как вызвать у читателя чувства, как подтолкнуть его к ощущению сопричастности с тем, о чем он читает. Новости, которые не дают возможности приобщиться, не смогут собрать широкую аудиторию. Читатели должны вовлекаться в новости так же, как они вовлекаются в театральную постановку, ассоциируя себя с ее участниками. Как зритель задерживает дыхание, когда героине угрожает опасность, как он помогает Бейбу Рут замахиваться битой, так читатель должен проникнуться новостью. Ему необходимо найти в статье знакомую точку опоры, которую и обеспечивают стереотипы. Стереотипы подсказывают, что если объединение сантехников называется «синдикатом», то нормально чувствовать враждебность, а если ее называют «группой ведущих бизнесменов», это сигнал к симпатии.