Уолтер Липпман – Общественное мнение (страница 50)
Однако все это не затрагивает сути проблемы. Хотя исходя из экономической ситуации в журналистике, ценность новостных репортажей снижена, я уверен, что это ложный детерминизм, который на данном этапе никто не анализирует. Истинная сила репортера, похоже, столь велика, а количество чрезвычайно одаренных людей, поработавших репортерами, столь значимо, что должна быть какая-то серьезная причина, почему мы не стали тратить большие усилия на повышение статуса этой профессии до уровня, скажем, медицины, инженерного дела или юриспруденции.
Эптон Синклер-младший, выражая мнение широкой общественности в Америке[216], утверждает, что нашел глубинные истоки того, что он называет «Грош за падшую душу»:
«Каждую неделю в конверте с зарплатой тех, кто пишет, печатает и распространяет газеты и журналы, лежит „Грош за падшую душу“. Это цена, которую вы платите за свой позор: вы, кто берет чистую правду и выставляет ее на рынок, кто продает девственные надежды человечества в омерзительный бордель Большого Бизнеса»[217].
По его мнению, богатые владельцы газет, вступив более-менее сознательно в сговор, пытаются обесчестить совокупность известных истин и ряд вполне обоснованных надежд. Вырисовывается определенный вывод: чистая правда будет неприкосновенна только в прессе, никак не связанной с большим бизнесом. Если представить, что пресса, которую большой бизнес не контролирует и никак с ней не контактирует, вдруг окажется не в состоянии писать чистую правду, значит, что-то не так с теорией Синклера.
Тем не менее, такая пресса существует. Как ни странно, предлагая лекарство, Синклер не советует читателям подписываться на ближайшую радикальную газету. Почему? Если проблемы американской журналистики восходят к ее продажности, то почему бы, в качестве выхода из ситуации, не читать газеты, которые вообще не берут от бизнеса денег? Зачем спонсировать «National News» с огромным советом директоров «всех вероисповеданий и убеждений», чтобы издавалась газета, полная фактов «независимо от пострадавшей стороны, будь то Сталелитейный трест или организация „Индустриальные рабочие мира“ (ИРМ), нефтяная корпорация или социалистическая партия?» Если проблема в большом бизнесе, то есть в Сталелитейном тресте, нефтяной корпорации и им подобных, то почему бы не призвать всех читать газеты, которые выпускают ИРМ или социалисты? Синклер молчит. А причина проста. Он не может убедить никого, даже самого себя, что антикапиталистическая пресса есть лекарство от прессы капиталистической.
Но если вы пытаетесь поставить диагноз американской журналистике, антикапиталистическую прессу нельзя сбрасывать со счетов. Если вам дорога «чистая правда», вы не станете совершать грубую логическую ошибку, собирая все примеры несправедливости и лжи, какие можно найти в одном наборе газет, игнорируя все примеры, которые легко найти в другом, а затем указывать в качестве причины этой лжи одно якобы общее качество прессы, которым вы ограничили свое расследование.
Чтобы обвинить «капитализм» в недостатках прессы, надо доказать, что эти недостатки существуют только там, где всем заправляет капитализм. Синклер не может ничего доказать. Проводя диагностику, он все сводит к капитализму, а выписывая рецепт, он игнорирует и капитализм, и антикапитализм. Синклеру и его сторонникам следовало бы спросить себя, где находится та чистая правда, которой торгует Большой Бизнес, и к которой анти-Большой Бизнес, похоже, не имеет доступа? Поскольку это подводит, на мой взгляд, к самой сути – к вопросу о том, что же такое новости.
23. Природа новостей
Все репортеры, даже работая круглые сутки, не могли бы стать очевидцами всех событий в мире. А журналистов в целом не так много, и ни у кого из них нет способности находиться в нескольких местах одновременно. Репортеры не ясновидящие, они не смотрят в хрустальный шар, и телепатия им не помощник.
Газеты не пытаются уследить за всем человечеством[218]. Они расставляют, где нужно, своих наблюдателей: в главном управлении полиции, в офисе коронера, в офисе окружного секретаря, в мэрии, в Белом доме, в Сенате, в Палате представителей и так далее. Они наблюдают или, вернее, в большинстве случаев принадлежат к тем ассоциациям, в которых работают люди, наблюдающие за «сравнительно небольшим количеством мест, где становится известно, когда жизнь кого-либо… отклоняется от стандартного маршрута, или когда происходят события, о которых стоит рассказать. Например, Джон Смит становится брокером. Целых десять лет он идет по жизни прямо, и о нем никто, кроме клиентов и друзей, не думает. Для прессы его как бы и нет. Но вот на одиннадцатом году он терпит большие убытки и, в конце концов, теряет все средства, потом вызывает своего адвоката и распоряжается о передаче имущества. Адвокат мчится в офис окружного секретаря, и уже там служащий проставляет в документах необходимые данные. Вот здесь и появляется пресса. Пока служащий оформляет деловой некролог Смита, из-за его плеча выглядывает репортер, и через пару минут уже все репортеры знают о проблемах Смита. При этом они столь прекрасно осведомлены о положении дел, словно один из них ежедневно на протяжении более десяти лет дежурил у его двери»[219].
Когда Джон Л. Гивен говорит, что газеты знают о «проблемах Смита» и «его положении дел», он не имеет в виду, что они знают их так, как знает сам Смит, или так, как их знал бы Арнольд Беннет, сделай он Смита героем романа в трех томах. Газетам известны лишь «сиюсекундные» голые факты, зафиксированные в офисе окружного секретаря. Запись в документах «раскрывает», что о Смите есть что написать. Другой вопрос, будет ли новость развиваться или нет. Суть в том, что, прежде чем ряд событий станет новостью, этим событиям должны сопутствовать какие-то более-менее явные действия. Как правило, грубого характера. Возможно, друзья Смита годами знали, что он сильно рискует, слухи могли дойти даже до финансового редактора, если они не умели держать рот на замке. Но такие сведения нельзя было публиковать, это всего лишь слухи, без какой-либо конкретики, на них сложно построить целую историю. Должно произойти нечто определенное, однозначное. Это может быть действие, ведущее к банкротству, это может быть пожар, авария, нападение, бунт, арест, чье-то разоблачение, внесение законопроекта, речь, собрание, публично выраженное мнение кого-то очень известного, статья редактора в газете, распродажа, новая тарифная сетка, изменение цен, предложение построить мост… Ход событий должен принять конкретную и понятную форму, и пока какой-либо аспект происходящего не станет свершившимся фактом, новость об этом не вычленится от океана возможной правды.
Естественно, мнения относительно того, когда события приобретают нужную форму и о них можно сообщать, сильно расходятся. Хороший журналист найдет новости чаще, чем бездарность. Если он видит, что здание опасно накренилось, ему не нужно ждать, пока оно упадет на улицу, чтобы распознать – это будет новость. Как-то великий репортер смог угадать имя следующего индийского вице-короля, услышав, что один лорд расспрашивает о настроениях в стране. Есть удачные догадки, но число людей, которые на них способны, невелико. Ясно, что новость часто рождается там, где дела людей входят в контакт с государственной властью.
Получается, новости не отражают социальные условия, а отчитываются об аспекте, который вырисовывается сам. Новости не рассказывают, как прорастает в земле зерно, но могут сообщить, когда первый росток проклюнется сквозь поверхность. Вам могут даже поведать, что, по словам других, происходит с этим зернышком под землей. Например, что росток не проклюнулся, когда этого ждали. Соответственно, чем больше мест, где можно зафиксировать, измерить и назвать событие, тем больше мест, где может появиться новость.
Итак, если когда-нибудь законодательный орган, исчерпав иные способы улучшения человечества, запретит подсчет очков в бейсболе, мы, наверное, все еще будем играть в некую игру, в которой арбитр, сообразуясь с собственным пониманием честной игры, решает, как долго должна длиться игра, когда каждая команда должна выходить на поле, и кого считать победителем. Если бы об этой игре написали в газетах, то там присутствовало бы описание решений судьи, а еще впечатления репортера от улюлюкающей толпы и, в лучшем случае, невнятная зарисовка о том, как конкретные люди, не имеющие определенного положения на поле, передвигались в течение нескольких часов по никак не размеченному участку дерна. Чем больше вы пытаетесь представить себе логику столь абсурдной ситуации, тем яснее становится, что ради сбора новостей (и ради самой игры тоже) необходим справочный аппарат и правила наименования, подсчета и записи. А так как этот механизм далек от совершенства, жизнь арбитра часто довольно безумна. Многие важные игры ему приходится оценивать на глаз. Можно было бы убрать из игры любые спорные моменты, – как это произошло в шахматах, где люди подчиняются правилам, – если бы кто-нибудь счел нужным фотографировать каждую игру. Ведь именно видеозаписи окончательно развеяли сомнения многих репортеров, вызванные медлительностью человеческого глаза, относительно того, какой именно удар Демпси вырубил Карпентье.