Уолтер Липпман – Общественное мнение (страница 46)

Члены гильдии, играя со словом «функция», сами для себя уже решили вопрос, как воспринимать общий интерес. Они представляют, что вся основная работа в обществе разложена на какие-то функции, а функции, в свою очередь, ладно и стройно обобщены[199]. Они предполагают, что существует некое принципиальное согласие насчет того, какие цели есть у общества, и принципиальное согласие насчет того, какую роль играет каждая организованная группа, чтобы эти цели реализовались. Как следствие, столь приятный настрой побудил их позаимствовать название своей теории от института, возникшего в католическом феодальном обществе. Но здесь не следует забывать, что вся система функций, воспринятая мудрецами того века, была разработана не простым смертным; как именно члены гильдии собираются доработать эту систему, чтобы она подходила под реалии современного мира? Иногда они вроде бы утверждают, что она будет развиваться на базе профсоюзов, а иногда – что сами коммуны будут определять существенные функции групп. Но очень важно, верят ли они в идею, что группы определяют свои собственные функции, или нет. И здесь есть огромная разница.

В любом случае Коул предполагает, что общество может существовать в рамках общественного договора, основанного на общепринятой идее о «конкретных существенных группах функций». Как распознать эти конкретные существенные группы? Коул считает, что функция – это то, что интересует группу людей. «Суть функциональной демократии состоит в том, что человек должен учитываться столько раз, сколько существует функций, в которых он заинтересован»[200]. Теперь у слова «интересоваться» есть по крайней мере два значения. Его можно использовать, когда человек во что-то вовлечен, или когда он над чем-то думает. Джону Смиту, например, могло быть чрезвычайно интересно, что происходит в деле о разводе Стильмана. Возможно, он внимательнейшим образом штудировал все новости из бульварных газетенок. С другой стороны, молодого Гая Стильмана, чья респектабельность была поставлена на карту, по всей видимости, дело ничуть не заботило. Выходит, Джона Смита интересовала тяжба, которая не затрагивала его «интересы», при этом Гая совершенно не интересовало то, что могло определить всю его дальнейшую жизнь. Боюсь, что Коул больше верит Джону Смиту. Он так отвечает на «весьма глупое возражение» о том, что голосование по функциям вынуждает слишком часто голосовать: «Если человек недостаточно заинтересован в голосовании, и его нельзя заинтересовать так, чтобы он проголосовал, скажем, за дюжину отдельных субъектов, значит, он отказывается от своего права голоса. Результат получается не менее демократичным, чем если бы он голосовал вслепую и не имея своего интереса».

Коул считает, что неподготовленный избиратель «отказывается от своего права голоса». Из чего следует, что голоса подготовленных демонстрируют их интерес, а интерес определяет функцию[201]. «Следовательно, Браун, Джонс и Робинсон должны проголосовать не по одному разу, а столько, сколько существует различных вопросов, требующих совместной реакции людей, в них заинтересованных»[202]. Меня очень беспокоит, считает ли Коул, что Браун, Джонс и Робинсон должны как-то подтверждать свою заинтересованность на любых выборах, где они отстаивают свои права, или что кто-то другой, пока не названный, выбирает те функции, в которых они уполномочены быть заинтересованными.

Если бы меня попросили объяснить рассуждения Коула, я сказал бы, что он сгладил имеющуюся трудность, выдвинув чрезвычайно странное предположение о том, что неподготовленный избиратель отказывается от своего права голоса. Он сделал и другой странный вывод: неважно, организуется ли функциональное голосование высшей властью или оно идет «снизу», на основе принципа, что человек голосует, когда ему это интересно, так или иначе голосовать придут только подготовленные, а значит, весь политический институт будет работать.

Есть два вида неподготовленных избирателей. Есть человек – обычно довольно грамотный, – который ничего не знает и прекрасно это понимает. И он отказывается от своего права голоса. Но есть и другой, который тоже не подготовлен, но об этом не знает, более того, ему все равно. При отлаженном механизме партийного аппарата его всегда можно затащить на выборы. Его голос является основой всей этой машины. И поскольку коммуны цехового общества обладают большой властью над налогами, заработной платой, ценами, кредитом и природными ресурсами, то неразумно предполагать, что выборы будут менее страстными, чем решения внутри цехов.

То, как люди выказывают свой интерес, не будет ограничивать функции в функциональном обществе. Определить функцию можно еще двумя способами. Один из них – профсоюзы, которые развязали борьбу, породившую гильдейский социализм. Эта борьба могла бы скрепить вместе группы людей в своего рода функциональных отношениях, и впоследствии эти группы стали бы лично заинтересованными в цеховом социалистическом обществе.

Некоторые из них, например, шахтеры и железнодорожники, были бы очень сильны и, скорее всего, твердо придерживались бы взгляда на свою функцию, усвоенного в битве с капитализмом. Вполне возможно, что некоторые профсоюзы, занимающие выгодное положение, в социалистическом государстве превратятся в центры, где согласуются действия и принимаются решения. Однако цеховое общество неизбежно сочло бы такие профсоюзы трудноразрешимой проблемой, поскольку прямое действие раскрыло бы их стратегическую силу, и по крайней мере некоторые их лидеры не станут охотно возлагать эту силу на алтарь свободы. Чтобы их «скорректировать», цеховому обществу пришлось бы подсобрать свои силы, и довольно скоро радикалы потребовали бы создания мощных коммун, способных самостоятельно определять функции цехов.

А если функции будет определять правительство (коммуна), тогда исчезнет идея, лежащая в основе самой теории. Ведь ранее предположили, что система функций очевидна, чтобы самостоятельные цеха добровольно согласились формировать общество.

Если в голове каждого избирателя нет устоявшейся системы функций, то при гильдейском социализме у него нет лучшего способа (как и при традиционной демократии), чем превратить самостоятельное мнение в общественное суждение. Понятно, что никакой устоявшейся системы и быть не может, поскольку, даже если Коул и его последователи выведут хорошую систему, цеховые демократии, из которых проистекает вся власть, будут о ней судить по тому, что они узнают, и тому, что они могут себе представить. Одну и ту же систему гильдии воспримут по-разному. И вместо того, чтобы система стала скелетом, скрепляющим цеховое общество, попытка определить, какой она быть должна, при цеховом социализме, как и при любом другом строе, станет главным политическим вопросом. Если бы мы могли принять, что система функций Коула верна, мы могли бы принять, что он прав в целом. К сожалению, он вставил в свою изначальную идею то, что, по его мнению, должно следовать из гильдейского социализма[203].

20. Новый лад

Урок, на мой взгляд, предельно ясен. В отсутствие институтов и образования, которые могли бы высветить реалии общественной жизни, обычно ускользающие от рядовых обывателей, зацикленных на реалиях собственной жизни, общие интересы полностью ускользают от общественного мнения. В итоге вопросами общего благоденствия занимаются представители класса, личные интересы которого распространяются далеко за пределы области его проживания. Этот класс не отвечает ни перед кем, так как действует на основании информации, не являющейся всеобщим достоянием, в ситуациях, неизвестных широкой публике, и его можно привлечь к ответственности лишь на основании свершившегося факта.

Демократическая теория, не признающая, что замкнутых на себе мнений недостаточно для хорошего управления государством, вовлечена в постоянный конфликт между теорией и практикой. Согласно теории, достойный человек требует, чтобы его воля выражалась, как говорит Коул, «в любой форме социального действия». Предполагается, что люди страстно желают выразить свою волю, поскольку они от природы обладают искусством управления. Но, исходя из банального опыта, мы видим, что у человеческой личности много интересов, и самоопределение – лишь один из них. Желание быть хозяином своей судьбы – желание, конечно, сильное, но оно должно примириться с наличием других, не менее сильных желаний, например, с желанием хорошей жизни, желанием мира, желанием снять с себя бремя. Изначально демократические гипотезы допускали, что когда человек выражает свою волю, это само по себе удовлетворяет не только его стремление к самовыражению, но и его стремление к хорошей жизни, поскольку инстинкт выражать свою личность в хорошей жизни является врожденным. Поэтому акцент всегда ставился на механизм волеизъявления. Демократическое Эльдорадо выступало некоей идеальной средой и некоей совершенной системой голосования и представительства, где могли претворяться в жизнь врожденная добрая воля и инстинктивный талант управлять государством, присущие каждому человеку. На ограниченных территориях и лишь в короткие промежутки времени среда была столь удачной, то есть столь изолированной и столь богатой возможностями, что людям эта теория показалась верной и точной, причем вне зависимости от времени и места. Когда же пришел конец изоляции, общество стало сложным, и людям пришлось приспосабливаться друг к другу. Тогда демократ предпринял попытки изобрести более совершенные единицы для голосования в надежде, что у него получится, как выражается Коул, «создать правильный механизм и приспособить его, насколько возможно, к социальной воле людей». И пока теоретик демократии был занят именно этим, он даже близко не подходил к настоящим интересам человеческой природы. Его занимало лишь одно: самоуправление. У человечества были и другие интересы: они хотели, чтобы в жизни был порядок, хотели иметь права, благосостояние, им требовались зрелища, они не хотели скучать. И так как спонтанная демократия не удовлетворяет других человеческих интересов, она кажется большинству пустышкой. Искусство успешного самоуправления не принадлежит сфере инстинктов, поэтому люди не долго хотят самоуправления ради самого самоуправления. Они хотят результатов. Порыв к самоуправлению всегда наиболее силен, если в нем выражается протест против плохих жизненных условий.