Уолтер Липпман – Общественное мнение (страница 44)

Распределение должностей позволило привязать политических вождей к национальному правительству; бесконечное разнообразие региональных субсидий и привилегий делает то же самое для замкнутых сообществ. Раздача должностей и наличие «кормушки» объединяет и выравнивает тысячи особых мнений, недовольств на региональном уровне и частных амбиций. Существуют лишь две альтернативы, два выхода. Первый – это управление посредством системы террора и подчинения, второй – это управление, основанное на столь высокоразвитой системе получения информации, ее анализа и общего самосознания, что «понимание национальных условий и государственных причин» очевидно для всех и каждого. Автократический строй находится в упадке, строй, основанный на добровольном участии, лишь в самом начале своего развития. Получается, что при расчете перспектив объединения больших групп людей – Лиги Наций, промышленного правительства или федеративного союза штатов – степень наличия данных для формирования общего сознания определяет, насколько сотрудничество будет зависеть от силы или от ее более мягкой альтернативы, от раздачи должностей и привилегий. Секрет великих людей, что создавали государства, таких как Александр Гамильтон, в том, что они знали, как все это рассчитать.

19. Старый уклад на новый лад: гильдейский социализм

Всякий раз, когда конфликты между замкнутыми группами становились невыносимыми, реформаторам прошлого приходилось выбирать один из двух выходов. Они могли пойти по пути Рима и навязать враждующим племенам римский мир. Или выбрать путь изоляции, автономии и самостоятельности. Но почти всегда они выбирали путь, по которому уже прошли. Если они испытали гнетущее однообразие империи, то более всего дорожили свободой своей общины. Но если они видели, как эту свободу пускают на ветер ради удовлетворения местечковых запросов, то начинали стремиться к великому и могущественному государству, где всюду закон и порядок.

Вне зависимости от сделанного выбора основная проблема оставалась все той же. Если решения принимали на местах, они вскоре захлебывались в хаосе местных мнений. Если решения принимались централизованно, то политический курс государства основывался на мнении небольшой социальной группы, сидящей в столице. Сила была необходима в любом случае: для защиты прав одного региона перед другим, для установления закона и порядка на местах, для сопротивления центральному правительству или для защиты всего общества, неважно, централизованного или нет, от внешнего варвара.

Современная демократия и промышленная система родились во времена, когда люди выступали против королей, королевского правительства и режима полного экономического регулирования. В сфере промышленности эта реакция приняла форму крайней деволюции, передачи полномочий, известной как индивидуализм в условиях свободной конкуренции. Каждое экономическое решение принимал человек, который имел право на соответствующую собственность. Поскольку почти все кому-то принадлежало, должен был быть человек, который всем управлял. Плюралистический суверенитет во всей красе. Экономическое управление велось в рамках экономической философии конкретного человека, хотя предполагалось, что будут вступать в действие непреложные законы политической экономии, которые в итоге приведут к гармонии. Такое управление породило много прекрасного, но много и ужасного, неприглядного, что в результате вызвало противодействие. Например, трест, установивший своего рода римский мир внутри сферы промышленности и грабительский римский империализм во всех других. Люди обратились за помощью к законодательному органу: призвали представительное правительство, основанное на образе фермера из поселка, обуздать полусуверенные корпорации. Рабочий класс стал объединяться в профсоюзы. Затем начался период усиления централизации и своего рода гонки вооружений. Тресты сливались друг с другом, отраслевые профсоюзы объединились на федеративных началах и создали рабочее движение, политическая система усилилась в Вашингтоне и ослабла в штатах, поскольку реформаторы пытались противопоставить ее силу крупному бизнесу.

В этот период практически все школы социалистической мысли от левых марксистов до «новых националистов», сплотившихся вокруг Теодора Рузвельта, воспринимали централизацию как первую стадию эволюции, в конце которой политическое государство поглотит всех представителей бизнеса, обладающих властью. Однако все пошло совсем не так, за исключением пары месяцев военного времени. Случился эволюционный разворот от всеядного государства в пользу новых форм плюрализма. Но на этот раз обществу пришлось качнуться не к атомарному индивидуализму «экономического человека» Адама Смита и фермера в понимании Томаса Джефферсона, а к своего рода молекулярному индивидуализму добровольно объединившихся в группы людей.

Во всех этих колебаниях теории присутствует одна интересная вещь: каждая версия обещает мир, в котором никому ради выживания не придется следовать за учением Макиавелли. Каждый новый порядок устанавливается посредством тактики принуждения, в той или иной форме, каждый ради собственного сохранения использует силу, и каждый свергается насильственными действиями. При этом ни в одном из них тактика принуждения не считается частью идеала: ни физическая сила, ни особое положение, ни раздача должностей, ни наличие привилегий. Индивидуалист считал, что самопросвещенный эгоизм принесет мир. Социалист уверен, что причины проявления агрессии скоро исчезнут. Новый плюралист надеется, что так оно и будет[186]. Почти во всех социальных теориях, кроме учения Макиавелли, применение насилия иррационально. Искушение сделать вид, что насилия не существует, поскольку оно абсурдно, неконтролируемо, и его даже трудно передать словами, становится непреодолимым для любого, кто пытается рационализировать человеческую жизнь.

На что порой способен пойти умный человек, чтобы не признавать в полной мере роль силы, показано в книге Дж. Д. Г. Коула о гильдейском социализме. Нынешнее государство, говорит он, «является прежде всего орудием принуждения»[187]. В гильдейском социалистическом обществе не будет верховной власти, хотя будет координирующий орган. Он называет этот орган коммуной.

Затем Коул перечисляет полномочия коммуны, которая прежде всего, как мы помним, не должна выступать орудием принуждения[188]. Она разрешает ценовые споры, перераспределяет прибыль или убытки. Она отвечает за природные ресурсы и контролирует выдачу кредитов. Еще она «распределяет в коммуне рабочую силу», утверждает бюджеты гильдий и государственных служб, взимает налоги. «Все вопросы, связанные с доходами» подпадают под ее юрисдикцию. Коммуна «делится» доходом с теми членами сообществ, которые не могут работать, и выступает у гильдий последней инстанцией в решении всех вопросов, касающихся политики и юрисдикции. Коммуна принимает конституционные законы, закрепляющие функции органов администрации. Она же назначает судей. Коммуна наделяет гильдии правом на принуждение и ратифицирует их локальные акты, где есть пункты о принуждении. Она контролирует вооруженные силы, объявляет войну и заключает мир. Коммуна является высшим представителем нации за рубежом и решает вопросы о границах внутри государства. Она создает новые административные органы, распределяет новые функции, руководит полицией и принимает любые законы, необходимые для регулирования частного поведения и личной собственности.

Эти полномочия осуществляются не одной коммуной, а федеральной системой региональных коммун, во главе которых стоит национальная коммуна. Коул, конечно, может настаивать на том, что он описывает не суверенное государство, но я не могу вспомнить ни об одной функции современного государства, основанного на насилии, которую он забыл упомянуть. И все-таки он убеждает нас, что цеховое общество будет ненасильственным: «мы хотим построить новое общество, которое будет восприниматься не в духе принуждения, а в духе свободного служения»[189]. Поэтому всякий, кто разделяет эту надежду, как ее разделяют большинство мужчин и женщин, станет внимательно присматриваться к плану создания гильдейского социализма, который обещает свести принуждение к минимуму, хотя современные члены гильдии уже закрепили для своих коммун широчайше сформулированное право на принуждение. При этом он сразу признается, что новое общество нельзя создать на основе всеобщего согласия. Коул слишком честен и не увиливает от признания того, что для подобного перехода потребуется применить силу[190]. И хотя он не может предсказать вероятный масштаб гражданской войны, ему совершенно ясно, что должен быть период силовых акций со стороны профсоюзов.

Оставив в стороне проблемы перехода, как и соображения о том, как переход повлияет на последующие действия людей, когда те прорубят дорогу к земле обетованной, давайте представим себе Гильдейское общество. Что заставляет его функционировать как общество, в котором отсутствует принуждение?

У Коула есть два ответа на этот вопрос. Первый ответ – традиционно марксистский: отмена капиталистической собственности устранит мотивы к проявлению агрессии. Впрочем, Коул сам в это не верит. Иначе его, как и обычного марксиста, мало заботило бы, как именно рабочий класс будет заниматься государственным управлением, когда придет к власти. Если бы истоки порока крылись в капиталистическом классе и только в нем, его исчезновение автоматически гарантировало бы вечное блаженство. Но Коула чрезвычайно беспокоит, должно ли появившееся после революции общество управляться в рамках государственного коллективизма, будут им руководить гильдии или кооперативные общества, демократический парламент или представительство по функциональному признаку. На самом деле гильдейский социализм привлекает внимание именно как новая теория представительного правления.