Уолтер Липпман – Общественное мнение (страница 43)

Конечно, согласно демократической теории, не должен был появиться новый правящий класс, и она так никогда и не примирилась с этим фактом. Когда демократ хотел отменить монополию должностей, ввести ротацию и короткие сроки, он держал в голове образ поселка, где каждый мог послужить обществу, а потом тихо-мирно вернуться к своему хозяйству. Демократу совсем не нравилась идея политиков как особого класса. Увы, его теория проистекала из идеальной среды, а сам он жил в реальной. Чем глубже он ощущал нравственный порыв демократии, тем меньше был готов разглядеть глубокую истину в утверждении Гамильтона о том, что живущие вдалеке друг от друга сообщества, которые совещаются на расстоянии и получают в жизни разные впечатления, не смогут долго и надежно сотрудничать, поскольку такая истина откладывает, например, полную реализацию демократических принципов в общественных делах до тех пор, пока радикально не усовершенствуется искусство достижения общего согласия. Итак, в то время как революция при Джефферсоне и Джексоне привела к формированию двухпартийной системы, которая вырастила замену власти дворянства и создала дисциплину, чтобы выходить из тупиковых ситуаций путем сдержек и противовесов, все это произошло, как бы сказать… незаметно.

Так, теория ротации должностей может быть фикцией, на практике должности распределяются между «ставленниками». Срок пребывания в должности может и не быть постоянным, но профессиональный политик постоянно остается политиком. Правительство, как однажды сказал президент Гардинг, пусть и простая вещь, зато победа на выборах – тщательно спланированное представление. Заработная плата чиновников могла быть такой же демонстративно скромной, как и сшитый из грубого твида костюм Джефферсона, зато расходы на организацию выборов и победу партии были грандиозными. Стереотип демократии несколько сковывал публичное управление: исправления, исключения и адаптация американского народа к реальным фактам своей среды – все должно было пройти незаметно, даже когда об этом знал каждый. Первозданному образу демократии должны были соответствовать только слова закона, речи политиков, политические платформы и формальный аппарат администрации.

Если бы кто-нибудь спросил демократа-философа, как могут сотрудничать самодостаточные сообщества, когда их общественное мнение столь эгоцентрично, он бы указал на представительное правительство, воплощенное в Конгрессе. И чрезвычайно удивился бы, осознав, как неуклонно падал престиж представительного правительства, в то время как власть президента росла. Некоторые критики связали происходящее с традицией отправлять в Вашингтон известных личностей на региональном уровне. Они подумали, что, если бы Конгресс состоял из видных деятелей на уровне страны, жизнь столицы была бы более блестящей. И кстати, было бы очень хорошо, если бы уходящие в отставку президенты и члены правительства следовали примеру Джона Куинси Адамса. Но отсутствие таких знаменитостей не объясняет бедственного положения Конгресса, поскольку его закат начался, когда он был выдающейся частью правительства. На самом деле, скорее всего, верно обратное, и это Конгресс перестал привлекать видных деятелей, поскольку растерял прямое влияние на формирование национальной политики.

Главная причина такой дискредитации по всему миру заключается, на мой взгляд, в том, что в конгрессе заседают, в сущности, слепые люди, решающие вопросы в огромном и неведомом для них мире. За редким исключением единственным методом, закрепленным в Конституции или признанным теорией представительного правления, с помощью которого Конгресс может получать информацию, является обмен мнениями с округами. У Конгресса нет системного, объективного и санкционированного способа узнать, что творится в мире. В теории происходит так: каждый избранный кандидат от округа привозит мудрость и знания своих избирателей, и совокупность этой мудрости и знаний представляет собой то, что необходимо Конгрессу.

Подвергать сомнению ценность того, что регионы выражают свои мнения и обмениваются ими, не стоит. Конгресс важен как рынок мнений для материковой нации. В вестибюлях отелей, гостиницах Капитолийского холма, на чаепитиях, организованных женами конгрессменов, и при случайном попадании в гостиные космополитического Вашингтона, открываются новые перспективы и более широкие горизонты. Но даже если бы теория применялась на практике, если бы регионы всегда посылали мудрейших из своих жителей, все равно совокупности региональных образов и картинок недостаточно, чтобы выстроить на их основе национальную политику. И тем более их недостаточно, чтобы контролировать политику внешнюю. Поскольку реальный эффект от большинства законов неочевиден и скрыт, эти законы нельзя оценить, пропуская локальный опыт через локальные умы. Их результаты можно оценить только путем контролируемой отчетности и объективного анализа. И как руководитель крупного завода не может понять, насколько эффективно его производство, из простого разговора с мастером, и нужно изучать сметы и анализировать данные, которые в силах предоставить только бухгалтер, так и конгрессмен, собрав мозаику из региональных картинок, не видит истинную картину состояния Соединенных Штатов.

Президент действительно приходит на помощь Конгрессу, выступая с сообщениями о состоянии государства в целом. У него есть для этого все возможности, поскольку он возглавляет огромное количество разнородных организаций и их служащих, которые не только действуют, но и отчитываются. Однако он говорит Конгрессу только то, что хочет. Его нельзя перебивать каверзными вопросами, и именно в его руках находятся полномочия цензора, именно он решает, что совместимо с общественными интересами, а что нет. Эти полностью односторонние и весьма неоднозначные отношения порой достигают таких высот абсурда, что Конгресс, получая важный документ, вынужден благодарить смелую чикагскую газету или чиновника более низкого ранга, расчетливо проявившего неосмотрительность. Связь между законодателями и нужными им фактами налажена столь плохо, что им приходится полагаться либо на частные советы, либо на узаконенное зверство под названием расследование Конгресса, когда конгрессмены, изголодавшиеся по законной пище для размышлений, пускаются в дикую и лихорадочную охоту на людей и пожирают всех без разбора.

За исключением той малости, что дают такие расследования, эпизодические контакты с исполнительной властью, субъективные и объективные данные, собранные частными лицами, газеты, журналы и книги, которые читают конгрессмены, а также новая и великолепная практика обращения за помощью к экспертным органам, таким как Межштатная торговая комиссия, Федеральная торговая комиссия и Комиссия по тарифным ставкам, в целом создание мнения Конгресса носит «кровосмесительный» характер, не допускающий влияния извне. Следовательно, либо государственное законодательство готовится малой группой посвященных лиц, обладающих информацией, и проводится партизанским путем, либо все законы разбиваются на региональные подпункты, каждый из которых принимают для конкретной региональной цели. Тарифные ставки, военно-морские верфи, военные части, реки и гавани, почтовые отделения и федеральные здания, пенсии и должности – все это скармливается замкнутым на себе, так называемым «вогнутым» сообществам в качестве осязаемого свидетельства тех благ, что дает жизнь в государстве. Будучи замкнутыми, они охотно смотрят, как за счет федеральных средств возводится здание из белого мрамора, которое повысит стоимость местной недвижимости и позволит нанять местных подрядчиков, поскольку не в состоянии оценить совокупную стоимость этого «казенного пирога». Справедливости ради надо отметить: когда собирается много людей, каждый из которых знаком с делами и проблемами лишь своего избирательного округа, законы, касающиеся более масштабных дел, отвергаются или принимаются конгрессменами без какого-либо творческого участия. Они непосредственно участвуют лишь в создании тех законов, которые можно рассматривать как вопросы местного значения. Ведь законодательному органу в отсутствии эффективных средств получения информации и ее анализа приходится колебаться между слепой закономерностью, которая сдерживается эпизодичными беспорядками, и взаимными услугами. И именно последнее – договоренность об обмене голосами – делает закономерность приемлемой, поскольку конгрессмен тем самым доказывает наиболее активным избирателям, что он следит за тем, как они сами понимают свои интересы.

Личной вины конгрессменов нет, за исключением тех случаев, когда они излишне почивают на лаврах. Самый умный и трудолюбивый представитель не понимает и малую часть тех законопроектов, по которым голосует. Лучшее, что он может сделать, это сосредоточиться на нескольких из них, а по остальным поверить кому-то на слово. Я видел, как конгрессмены штудировали какую-то тему: они занимались так, как не занимались со времен выпускных экзаменов – огромные кружки кофе, мокрые полотенца, все как полагается. Им приходилось искать информацию, корпеть над систематизацией и проверкой фактов, которые при любом сознательно организованном правительстве должны быть легко доступны в удобной для принятия решения форме. И даже когда они действительно знали предмет, это лишь рождало головную боль. Ведь в родном округе их избиратели – редакторы газет, совет по торговле, профсоюзы и женские клубы – таким трудом не занимались, зато были готовы пристально наблюдать за работой конгрессмена через призму локальных образов.