Уолтер Липпман – Общественное мнение (страница 38)
Есть еще более судьбоносный вопрос: как подтвердить, что наши личные версии происходящего на политической арене верны. Существует, что я и постараюсь продемонстрировать далее, перспектива радикального улучшения за счет развития уже работающих принципов. Но это будет зависеть от того, насколько хорошо мы научимся использовать знание относительно формирования общей картины мнений, сможем ли мы уследить за процессом формирования общей картины из собственных мнений, – поскольку поверхностное мнение, как продукт частичного контакта, традиции и личных интересов, не может хорошо относиться к методу политического мышления, основанному на точных данных, измерении, анализе и сравнении. Реалистичное мнение как раз и подрывает те качества ума, которые определяют, что будет интересным, важным, знакомым и сенсационным. Если в обществе в целом не будет расти убеждение, что предрассудков и интуиции недостаточно для понимания ситуации, выработка реалистичного мнения, требующая времени, денег, труда, сознательных усилий, терпения и невозмутимости, не найдет достаточной поддержки. Такое убеждение растет, если усиливается самокритика. Только тогда мы видим дешевое пустословие, презираем себя, если сами им грешим, и постоянно пытаемся его обнаружить. В отсутствии укоренившейся привычки анализировать мнения, когда мы читаем, говорим и принимаем решения, большинство из нас вряд ли догадается, что нужны качественно новые идеи, вряд ли заинтересуется ими даже при встрече и вряд ли сможет предотвратить манипуляцию с помощью новой технологии политического мышления.
Тем не менее демократии, если судить по самым старым и могущественным, превратили общественное мнение в тайну. Существовали опытные организаторы общественного мнения, которые достаточно хорошо понимали эту тайну, чтобы в день выборов создать большинство. Но политическая наука видела в них грубиянов, видела в них «проблемы», а не обладателей эффективных знаний о том, как создавать и управлять общественным мнением. Люди, провозглашавшие демократические идеи, даже если они не справились с демократическим действием, студенты, ораторы, редакторы – все они имели склонность смотреть на общественное мнение так, как люди в других обществах смотрят на сверхъестественные силы, приписывая им последнее слово в управлении событиями.
Почти в каждой политической теории есть загадочный элемент, который в период расцвета этой теории остается неисследованным. За разными явлениями стоит судьба, есть духи-покровители или мандат на избранность, существует божественная монархия, наместник небес или принадлежность к классу удачно рожденных. Самые очевидные элементы – ангелы, демоны и короли – ушли из круга демократических идей, однако потребность верить в наличие резервных сил руководства сохраняется. Так было для тех мыслителей восемнадцатого века, которые разработали образец демократии. Образ бога у них был бледный, зато сердца пылкие, и в учении о народовластии они нашли ответ на свою потребность обрести надежный источник нового социального порядка. Там была тайна, но только враги народа прикасались к ней нечестивыми, пытливыми руками.
Они не сняли эту завесу, поскольку были политиками-практиками, ведущими ожесточенную борьбу. Они сами чувствовали стремление к демократии, которая глубже и важнее любой теории правления. Их занимало не наличие у Джона Смита здравых взглядов на какой-либо общественный вопрос, а то, что Джон Смит, потомок рода, всегда считавшегося низшим, теперь ни перед кем не преклонит колена. Именно это превращало в блаженство возможность «жить в подобный миг рассвета». Но любой аналитик, похоже, отрицает, что люди всегда разумны, или образованы, или осведомлены, замечает, что люди одурачены, что они не всегда осознают собственные интересы и не одинаково подходят для руководства государством.
Критиков привечали примерно так же, как малыша с барабаном. Каждое из наблюдений о склонности человека к ошибкам эксплуатировалось до тошноты. Если бы демократы признали, что хоть один из доводов аристократов правдив, они пробили бы брешь в своей броне. И так же, как Аристотелю пришлось настаивать на том, что раб был рабом по своей природе, демократам пришлось настаивать на том, что свободный человек по своей природе законотворец и управляющий. Они не могли взять и объяснить, что человеческая душа, вероятно, пока не имеет технического оснащения для выполнения этих функций, но все равно обладает неотъемлемым правом не выступать инструментом в руках других людей против своей воли. Люди на высших постах обладали большой силой и были достаточно беспринципны, чтобы воздержаться от столь откровенного заявления.
Первые демократы утверждали, что в людской массе разумная справедливость зарождается спонтанно. Все они надеялись, что так будет потом, многие верили, что так было и ранее, хотя умнейшие, вроде Томаса Джефферсона, высказывали разные личные опасения. Одно было несомненно: если общественное мнение возникает спонтанно, то оно в принципе не проявится. По своей сути политическая наука, на которой основывалась демократия, была похожа на учение, сформулированное еще Аристотелем. Для демократа и аристократа, для роялиста и республиканца эта наука ничем не отличалась, поскольку ее основной тезис гласил: искусство управления является способностью, дарованной природой. В попытке подобрать название для таких одаренных индивидуумов, люди не могли прийти к единому мнению, и их позиции радикально отличались, зато все они соглашались, что самая большая проблема – найти тех, кому политическая мудрость дана от природы. Так, роялисты были уверены, что короли рождены править. Александр Гамильтон считал, что хотя «во всех слоях общества есть сильные умы… представительный орган, который сможет оказать влияние на характер управления государством, за редким исключением будет состоять из землевладельцев, торговцев и людей ученых профессий»[158]. Джефферсон полагал, что политические способности даны Богом фермерам и плантаторам, хотя порой из его высказываний можно было заключить, будто они присущи всем людям без исключения[159]. Основной посыл не изменился: мастерство управления – это инстинкт, который появляется – в соответствии с вашими социальными предпочтениями – у одного человека или немногих избранных, у всех мужчин или только у белых мужчин двадцати одного года от роду, а может быть, даже у всех мужчин и у всех женщин.
Важнейшим фактором, определяющим, кто лучше подходит для управления государством, считалось знание этого мира. Аристократы полагали, что люди, занимающиеся важными делами, обладают инстинктом, демократы утверждали, что, наоборот, все люди обладают инстинктом и поэтому могут заниматься важными делами. А вот вопрос, каким образом следует довести до правителя знание о мире, ни одних, ни вторых не занимал, и к политической науке с этой проблемой не обращались. Если вы выступаете за вторую точку зрения, то вопрос, как держать избирателя в курсе дел, не стоит у вас на повестке. К двадцати одному году у каждого проявляются способности к политике. Важны доброе сердце, рассудительный ум и взвешенные решения, которые непременно созревают в процессе взросления. Нет нужды задумываться, как проинформировать разум и напитать сердце, поскольку люди впитывают факты столь же естественно, как дышат воздухом.
Но далеко не всеми фактами так легко овладеть. Таким способом можно познать обычаи, более детально осознать характер места, где человек жил и работал. Однако люди должны были постигать и внешний мир, а постигать его инстинктивно не получалось, не получалось впитывать достоверное знание о мире путем простого в нем существования. Следовательно, единственная среда, в которой возможна спонтанная политика, это та, в которой правитель обладает непосредственными и достоверными знаниями. От этого вывода никуда не деться, где бы вы ни находили власть в естественном диапазоне человеческих способностей. «Для того, – говорил Аристотель, – чтобы выносить решения на основе справедливости и для того, чтобы распределять должности по достоинству, граждане непременно должны знать друг друга – какими качествами они обладают; где этого не бывает, там и с замещением должностей, и с судебными разбирательствами дело неизбежно обстоит плохо»[160].
Эта максима, очевидно, обязательна для каждого из направлений политической мысли, причем для демократов она представляла особые трудности. Те, кто верил в классовое правление, могли справедливо заявить, что при дворе короля или в дворянских поместьях люди действительно знают, какой друг у друга характер, и учитывая, что остальное человечество не проявляло активность, разбираться приходилось только в характерах людей правящего класса. Но демократы, которые захотели, чтобы все люди почувствовали, что они достойны руководить, немедленно запутались вследствие громадной численности и неразберихи в рядах нового правящего класса – всего мужского электората. Согласно их научной точке зрения, политическая деятельность носит характер инстинкта, инстинкта, работающего в ограниченной среде. А их мечты вынуждали настаивать на том, что руководить способны все, причем в очень большой среде. Возник смертельный конфликт между идеалами и наукой, и единственно верным решением стала принятая без долгих рассуждений мысль, что голос народа – это глас Божий.