Уолтер Липпман – Общественное мнение (страница 40)

Этим элементарным истинам противостояли философы-демократы. Они понимали, что знания в области политики имеют предел, знали, что следует ограничить область самоуправления, и видели, что самостоятельные государства при столкновении интересов встают в гладиаторскую позу. А еще они понимали, что люди хотят сами решать свою судьбу, хотят обрести покой, не навязанный силой. Как можно было примирить такое желание и такой факт?

Они огляделись по сторонам. В греческих и итальянских городах-государствах Греции и Италии они обнаружили хроники, описывающие разврат, интриги и войны[164]. В своих городах они увидели распри, притворство, лихорадку. Не в такой среде мог бы процветать демократический идеал, где группа независимых и квалифицированных людей по своей инициативе управляет своими делами. Они заглянули еще дальше, возможно, руководствуясь Жан-Жаком Руссо, в отдаленную, нетронутую сельскую местность. Они увидели достаточно и убедили себя, что именно там идеальный дом. Так, в частности, воспринимал это Джефферсон, а он, как никто другой, сформировал американский образ демократии. Из небольших городков исходила сила, которая привела американскую революцию к победе. Из небольших городков должны были прийти голоса, которые привели партию Джефферсона к власти. Именно там, в сельских общинах Массачусетса и Вирджинии, если бы вы носили очки, мешающие лицезреть рабов, вашему мысленному взору предстал бы образ того, чем должна была быть демократия.

«Вспыхнула Американская революция, – пишет де Токвиль, – и принцип народовластия вышел за пределы общины и распространился на сферу деятельности правительства»[165]. «Забота о народе была нашим принципом», – писал Джефферсон[166]. Но больше всего он заботился и ценил мелких землевладельцев: «Люди, что трудятся на земле, избраны Богом, если бы Он мог кого-то избирать, в их сердца Он вложил особый дар подлинной добродетели. Это очаг, в котором Он поддерживает священный огонь, который иначе мог бы исчезнуть с лица земли. Никакая эпоха, ни один народ не знают примеров развращения нравов в среде земледельцев».

Хотя все это высказывание пропитано романтическим возвращением к природе, в нем чувствовался и элемент здравого смысла. Джефферсон был прав, полагая, что группа независимых фермеров ближе, чем любое другое человеческое общество, находится к демократической системе, проистекающей из спонтанности. Но если необходимо сохранить идеал, придется выстроить вокруг этих идеальных сообществ заборы, чтобы отгородить их от мерзостей мира. Если фермеры должны организовывать свои собственные дела, им придется ограничить круг этих дел теми, к которым они привыкли. И Джефферсон сделал все эти логические выводы. Он не одобрял производство, внешнюю торговлю и флот, нематериальные формы собственности и, в теории, любую форму правления, не сосредоточенную в руках небольшой самоуправляемой группы. У него имелись критики. Один из них, например, заметил, что «закутанные с головой в больное самомнение и в реальности достаточно сильные, чтобы защититься от любого захватчика, мы могли бы наслаждаться бесконечной простотой сельской жизни и так и жить, апатично и вульгарно, прикрываясь эгоистичным, сытым равнодушием».[167]

Состоящий из идеальной среды и избранного класса демократический идеал, который вылепил Джефферсон, не противоречил политической науке его времени. Он противоречил действительности. И когда идеал был сформулирован четко и бесповоротно, отчасти из-за возникшего энтузиазма, отчасти в целях проведения политической кампании, все вскоре подзабыли, что изначально теорию разработали для весьма специфических условий. Она превратилась в политическое евангелие и породила стереотипы, через которые на политику смотрели все американцы, независимо от партийной принадлежности.

Это евангелие было закреплено априори, поскольку во времена Джефферсона никто не представлял, что общественное мнение может быть не спонтанным и не субъективным. В традиционном для демократии мире люди заняты исключительно делами, причины и следствия которых действуют в пределах региона, где они живут. Демократическая теория в принципе не могла представить себя в контексте непредсказуемой среды. Такое вот вогнутое зеркало. Хотя демократы признают, что соприкасаются с внешними делами, они убеждены, что любой контакт за пределами своей автономной группы представляет угрозу для демократии в ее первоначальном понимании. И этот страх обоснован. Если демократия должна образовываться спонтанно, то ее интересы должны оставаться простыми, понятными и легко организуемыми. Условия должны быть приближены к условиям изолированного сельского поселка, если информация туда должна долетать случайным образом. А среду следует ограничить той областью, о которой человек имеет непосредственные и достоверные знания.

Демократ разобрался с тем, что, по всей видимости, демонстрирует анализ общественного мнения: при взаимодействии с невидимой средой решения принимаются как заблагорассудится, чего, по мнению Аристотеля, явно быть не должно[168]. Поэтому он постоянно пытался так или иначе снизить важность этой невидимой среды. Он боялся заниматься внешней торговлей, поскольку требовалось общаться с иностранными государствами. Он не доверял промышленности, поскольку она способствовала росту больших городов и собирала вместе много людей. А если все-таки приходилось открывать какое-то производство, он стремился экономически себя защитить. Когда в реальном мире он не мог найти таких условий, то вдохновенно забирался в какую-нибудь глушь, где вдали от иностранцев основывал утопические общины. Его лозунги вскрывают его предрассудки. Он за самоуправление, свободное волеизъявление, независимость.

Ни одна из этих идей не несет в себе таких понятий, как согласие или общность, выходящих за пределы самостоятельных групп. Поле демократического действия – ограниченная область. В пределах охраняемых границ цель состояла в том, чтобы добиться независимости и избежать сложностей. Это правило не сводится к внешней политике, просто оно там явно проявляется, ведь за пределами национальных границ жизнь более непривычна, чем та, что внутри. И как показывает история, демократиям в своей внешней политике, как правило, приходилось выбирать между доктриной «блестящего одиночества» и дипломатией, нарушающей их идеалы. На самом деле, самые успешные демократии – Швейцария, Дания, Австралия, Новая Зеландия и Америка – до недавнего времени не проводили внешней политики в европейском смысле этого слова. Даже такое правило, как доктрина Монро, возникло из желания дополнить два океана оборонительной стеной государств, достаточно республиканских, чтобы не иметь внешней политики.

В то время как важным и, вероятно, непременным условием самодержавия является опасность[169], для демократии необходимостью считалась безопасность. Нужно постараться как можно меньше тревожить начальные идеи формирования самостоятельного общества. Незащищенность связана с неожиданностями. Это значит, что на вашу жизнь влияют какие-то люди, они вам не подконтрольны, и посоветоваться с ними вы не можете. Это означает, что выпущены на свободу силы, нарушающие привычную рутину и создающие новые проблемы, которые требуют мгновенных и нестандартных решений. Каждый демократ кожей чувствует, что опасные кризисы несовместимы с демократией, поскольку знает: инерция людских масс столь велика, что для быстрой реакции решение должна принимать малая группа людей, а остальным придется слепо за ними следовать. Нельзя сказать, что все демократы стали уклоняться от военных действий, но они уверены, что все демократические войны ведутся в целях сохранения мира. Даже когда войны на деле являются захватническими, их искренне считают войнами, защищающими цивилизацию.

Различные попытки отгородиться от мира были вдохновлены не трусостью, равнодушием или тем, что один из критиков Джефферсона назвал готовностью жить как монахи. Демократы хотели, чтобы каждый человек, освободившись от искусственных, созданных самими людьми ограничений, поднялся в полный рост. Но учитывая, что они знали об искусстве управления, в качестве общества самостоятельных индивидуумов они не могли, как и ранее Аристотель, представить себе лишь замкнутое и очень простое общество. Ради вывода о том, что все люди способны управлять своими общественными делами, они и не могли бы выбрать никакой другой предпосылки. А приняв ее для необходимой реализации их самого горячего чаяния, демократы таким же образом пришли и к другим выводам. Поскольку, чтобы иметь спонтанное самоуправление, нужно было иметь простое самодостаточное сообщество, они посчитали за данность, что все люди равнозначно компетентны и в состоянии разобраться со своими простыми и независимыми делами. Такая логика убедительна, если желание бежит впереди мысли. Кроме того, доктрина обладающего всеми полномочиями гражданина с практическими целями почти абсолютно применима к сельскому поселению. Каждый человек, проживающий в деревне, рано или поздно пробует свои силы во всем, чем занимаются в этой деревне. Деревенские мужчины, мастера на все руки, поочередно сменяют друг друга на разных работах. Теория гражданина, обладающего всеми полномочиями, не вызывала серьезных проблем до тех пор, пока повсеместно не установился демократический стереотип, когда люди смотрели на сложноорганизованную цивилизацию, а видели изолированную деревню.