Уолтер Липпман – Общественное мнение (страница 39)

Парадокс был слишком велик, ставки слишком велики, а их идеал слишком ценен, чтобы все проверить критически. Каким образом житель Бостона должен воспринимать взгляды жителя Вирджинии? Откуда у жителя Вирджинии реальное мнение о правительстве в Вашингтоне? Как конгрессмены в Вашингтоне могли что-то понимать про Китай или Мексику. В то время у многих людей не было никакой возможности ознакомиться с невидимой средой в поле своей оценки.

Безусловно, со времен Аристотеля люди добились определенных успехов. Стали выпускать газеты и книги, улучшилось качество дорог и кораблей. Но большого прогресса не случилось, и политические предположения в восемнадцатом веке не сильно отличались от тех, что господствовали в политической науке на протяжении двух тысяч лет. Первые демократы просто не располагали материалом для разрешения конфликта между диапазоном тем, интересующих обычного человека, и безграничной верой демократов в человеческое достоинство.

Они выдвигали свои предположения не только до появления современных газет, международных пресс-служб, фотографии и кинофильмов, но, что действительно более важно, это происходило во времена, когда еще не установились методики измерения и записи, не проводился количественный и сравнительный анализ, никто не пользовался правилами отбора данных и возможностями психологического анализа. Эти средства не использовались, когда требовалось скорректировать данные или уменьшить влияние предрассудков. Я вовсе не хочу сказать, что теперь все наши записи безупречны, анализ беспристрастен, а измерения верны. Я лишь хочу сказать, что с тех пор нам стали доступны ключевые изобретения, позволяющие вывести невидимый мир в оценочное поле. Их создали не во времена Аристотеля, в эпоху Руссо, Монтескье или Томаса Джефферсона они еще не были столь важными, чтобы их взяла на вооружение политическая теория. В следующей главе мы увидим, что даже сейчас все глубинные идеи заимствованы из старой системы политической мысли, теории гильдейских социалистов Англии.

Системе, когда она была рациональна и правдива, пришлось допустить, что в общественных делах человек получает очень небольшой опыт. Эта мысль остается верной и крайне важной, поскольку человек может уделять таким делам лишь толику своего времени. Но согласно более ранней теории, помимо того, что люди в состоянии уделять общественным вопросам мало внимания, имеющееся внимание еще и должно быть нацелено на вопросы, до которых рукой подать.

Раньше сложно было даже мечтать, что наступит момент, когда мы сможем рассказывать о далеких и сложных событиях, будем способны их анализировать и представлять в такой форме, чтобы любой непрофессионал сделал поистине стоящий выбор. Этот момент уже близок. Нет никаких сомнений в том, что уже сейчас физически осуществимо что-то рассказывать о невидимой среде, причем на постоянной основе. Конечно, часто процесс организован плохо, но тот факт, что это вообще происходит, показывает, что все возможно. А тот факт, что мы начинаем понимать, как плохо это часто организовано, показывает, что все можно сделать лучше. С разной степенью мастерства и честности инженеры и бухгалтеры каждый день докладывают бизнесменам о возникших где-то там, далеко, проблемах, секретари и государственные служащие докладывают чиновникам, разведчики – генеральному штабу, а журналисты – читателям. Начинания неуклюжие, зато радикальные, гораздо более радикальные в буквальном смысле этого слова, чем новые войны, революции, свержения с престолов и реставрации. И не менее радикальные, чем изменение масштабов человеческой жизни, в результате чего Ллойд Джордж мог после завтрака в Лондоне обсудить добычу угля в Уэльсе, а перед обедом в Париже – судьбу арабов.

Возможность обсудить и оценить любой аспект человеческих дел разрушила чары, лежавшие на политических взглядах. Конечно, многие люди не понимали, что главным условием политической науки выступал диапазон вопросов, на которые человек обращает внимание. Получился замок из песка. Люди на личном примере продемонстрировали последствия ситуации, когда знания о мире очень ограниченны и крутятся вокруг вас самих. Но значимые политические мыслители, от Платона и Аристотеля, Макиавелли и Гоббса, до теоретиков демократии, строили и крутили свои гипотезы вокруг эгоцентричного человека, которому приходилось видеть и понимать весь мир, имея в голове лишь небольшое количество образов.

17. Самодостаточное общество

Всегда было очевидно, что группы эгоцентричных людей неизменно вступят в борьбу за существование, если будут постоянно сталкиваться интересами. Насколько это правда, можно судить по известному отрывку из «Левиафана», где Гоббс пишет: «…короли и лица, облеченные верховной властью, вследствие своей независимости всегда находятся в состоянии непрерывной зависти и в состоянии и положении гладиаторов, направляющих оружие друг на друга и зорко следящих друг за другом…»[161].

Чтобы не попасть в ловушку такого вывода, одно крупное направление человеческой мысли, которое имело и сейчас имеет много школ, поступило следующим образом: в его рамках была разработана идеально справедливая модель человеческих отношений, где каждый человек имел четко определенные функции и права. Если он исполнял отведенную ему роль на совесть, то не важно, правильны его взгляды или нет. Он выполнял свой долг, следующий человек выполнял свой, и все добропорядочные люди вместе составляли гармоничный мир. Любая кастовая система может послужить иллюстрацией этого принципа. Вы найдете его проявления в платоновском «Государстве» и у Аристотеля, в феодальном идеале, в кругах дантовского рая, в бюрократическом типе социализма и в политике невмешательства. В значительной степени вы проследите действие этого принципа в синдикализме, гильдейском социализме, анархизме, а также в системе международного права, которую так идеализировал Роберт Лансинг. Все эти теории предполагают заранее установленную гармонию, вдохновленную, навязанную, иногда врожденную, благодаря которой самоуверенный человек, класс или общество сорганизуются с остальным человечеством. Сторонники авторитаризма представляют дирижера симфонического оркестра, который следит, чтобы каждый человек играл свою роль. Анархисты склонны думать, что получились бы более чудесные созвучия, если бы каждый игрок на ходу импровизировал.

Но были философы, которым приелись все эти системы из прав и обязанностей. Они принимали конфликт как должное и пытались понять, как можно одержать верх с такой точкой зрения. Их мысли казались более реалистичными, даже когда внушали тревогу, поскольку все, что нужно было сделать самим мыслителям, это обобщить тот опыт, который в любом случае получит каждый.

Классическим представителем этой школы считается Макиавелли, которого безжалостно очерняют, так как он впервые, будучи натуралистом, использовал простой и понятный язык в области, которая ранее отдавалась на откуп сверхъестественному[162]. За ним водилась дурная слава, зато учеников было больше, чем у любого из всех когда-либо живших политических умов. Он верно описал технологию существования самодостаточного государства. Поэтому у него и были последователи. А дурная слава главным образом была связана с его косыми взглядами на семейство Медичи. Как-то ночью, когда он задремал в кабинете, одетый в «благородный парадный костюм», ему привиделось, что он сам стал государем, и он превратил язвительное описание того, как устроены дела в государстве, в хвалебную речь по поводу того, как нужно все устроить.

В самой нашумевшей главе он писал, что «государь должен бдительно следить за тем, чтобы с языка его не сорвалось слова, не исполненного пяти названных добродетелей. Пусть тем, кто видит его и слышит, он предстает как само милосердие, верность, прямодушие, человечность и благочестие, особенно благочестие. Ибо люди большей частью судят по виду, так как увидеть дано всем, а потрогать руками – немногим. Каждый знает, каков ты с виду, немногим известно, каков ты на самом деле, и эти последние не посмеют оспорить мнение большинства, за спиной которого стоит государство. О действиях всех людей, а особенно государей, с которых в суде не спросишь, заключают по результату… Один из нынешних государей, которого воздержусь назвать, только и делает, что проповедует мир и верность, на деле же тому и другому злейший враг; но если бы он последовал тому, что проповедует, то давно лишился бы либо могущества, либо государства»[163].

Весьма цинично. Но это цинизм человека, который действительно все видел, не понимая до конца, почему он видел то, что видел. Макиавелли, размышляя о правлении людей и государей, которые «большей частью судят по виду», тем самым пытается сказать, что их суждения субъективны. Он был слишком приземленным, чтобы притворяться, будто его современники-итальянцы видят и понимают мир целиком и полностью. Он не предавался фантазиям, да у него и не было данных, чтобы представить себе людей, которые научились корректировать свое видение мира.

Мир, в понимании Макиавелли, состоял из людей, чье восприятие почти невозможно поправить, и он знал, что такие люди, видя все общественные отношения сквозь призму личного взгляда, вовлечены в нескончаемое противостояние. То, что видят они, является их личной, классовой, династической или местной, городской версией происходящего – того, что на самом деле простирается далеко за пределы их понимания. Они видят все в своем ракурсе. И считают, что видят правильно. Но в жизни они пересекаются с другими людьми, которые столь же эгоистичны. Тогда само их существование оказывается под угрозой или, по крайней мере, то, что они считают своим существованием и принимают за опасность по разным личным причинам. Цель, устойчиво основанная на реальном, хотя и личном опыте, оправдывает средства. Они пожертвуют любым из идеалов, чтобы спасти все остальные… ведь «судят по результату…».