Уолтер Липпман – Общественное мнение (страница 36)

Так, Фош и Генри Вильсон, предвидев неминуемую катастрофу для армии Гофа, поскольку резервные войска оказались разделены и рассеяны, тем не менее не вынесли это мнение за пределы узкого круга лиц, осознавая, что напряженный спор в газетах нанес бы больший вред, чем риск полного разгрома на поле боя. Ведь в условиях той напряженности, что царила в марте 1918 года, важно было не столько сделать правильный шаг, сколько сохранить ожидания военных относительно стабильности командования. Если бы Фош «вышел к народу», он, возможно, и выиграл бы спор, но намного раньше были бы распущены войска, которыми он должен был командовать. Хотя ссору на Олимпе наблюдать, конечно, интересно, она влечет за собой разрушительные последствия.

Разрушительным действием обладает и заговор молчания. Капитан Райт пишет: «Именно в верховном командовании, а вовсе не на линии фронта, чаще всего практикуется и оттачивается искусство маскировки. Многочисленные журналисты теперь все время хлопочут, выписывая в ярких красках всех начальников, чтобы тех, на расстоянии, ошибочно принимали за наполеонов. Сместить этих наполеонов, сколь некомпетентны они бы ни были, становится почти невозможно из-за огромной общественной поддержки, которую создают, скрывая или приукрашивая неудачи, преувеличивая или выдумывая успехи… Но худший эффект от столь прекрасно организованной лжи сказывается на самих генералах: как бы скромны и патриотичны они ни были в большинстве своем (как и следует, если уж люди взялись за благородную военную профессию и решили ей заниматься), они тоже в конечном счете верят всеобщим иллюзиям. Читая по утрам в газетах эту ложь, наши полководцы все больше и больше убеждаются, что они громовержцы войны, что они непогрешимы, неважно сколько раз они потерпели неудачу. Они верят, что сохранение власти для них столь священная цель, что оправдывает любые средства… Такие разнообразные обстоятельства, важнейшим из которых является этот великий обман, в конце концов полностью развязывают руки всем генштабам. Это не они живут ради народа: это народ живет ради них; или, вернее, умирает. Победа или поражение перестают иметь важнейшее значение. Для этих полунезависимых сообществ имеет значение лишь, встанет ли во главе страны милашка Вилли или старик Гарри, и возьмет ли верх партия Шантильи над партией Бульвар Инвалидов»[151].

Капитан Райт, который красноречиво и проницательно умеет описывать опасности, что таит молчание, тем не менее, вынужден одобрить действия Фоша, который публично не разрушает иллюзии. Таков сложный парадокс, возникающий, как мы чуть позже увидим более полно, из-за того, что традиционный демократический взгляд на жизнь зародился не для условий чрезвычайных ситуаций и опасностей, а для спокойного и гармоничного существования. И поэтому там, где массы людей должны сотрудничать в нестабильной и взрывоопасной среде, нужно обеспечить единство и гибкость, а реальным согласием можно пренебречь. Что и делает символ: затемняет личное стремление, нейтрализует отличительные признаки и затрудняет понимание личной цели. Символ заковывает личность в тиски, одновременно чрезвычайно усиливает стремление всей группы и устанавливает неразрывную связь между этой группой и целенаправленным действием. Придает массе людей подвижность, при этом обездвиживая личность. Выступает как инструмент, который в краткосрочной перспективе помогает массам освободиться от собственной инерции, инерции нерешительности или инерции безрассудного движения. Символ получает возможность провести людей по крутым тропам в сложной ситуации.

Однако в более долгосрочной перспективе возрастают взаимные уступки между ведущими и ведомыми. Чаще всего для описания настроения обычных людей по отношению к лидерам используют слова «моральный дух». Говорят, что когда люди выполняют отведенную им часть работы с полной отдачей, когда по приказу свыше каждый человек собирается с силами, это хорошо. Отсюда вытекает, что каждый лидер должен учитывать это при планировании своей политики. Он должен рассмотреть свое решение не только с точки зрения «заслуг», но и с точки зрения влияния, которое окажет решение на сторонников, чья поддержка ему требуется изо дня в день. Если, например, генерал планирует наступление, он понимает, что его слаженные воинские формирования рассыплются в разнородные группировки, если взлетит процент боевых потерь.

Во время Первой мировой войны предварительные расчеты совсем не оправдались, поскольку «из девяти человек, отправившихся во Францию, пятеро входили в „число потерь“»[152]. Предел выносливости оказался гораздо выше, чем кто-либо предполагал. И все же предел был. Отчасти из-за влияния на противника, отчасти из-за влияния на военных и их семьи никто из начальства не осмелился публиковать объективный доклад о потерях. Во Франции списки убитых и раненых не публиковали вообще. В Англии, Америке и Германии публикации о потерях в одном крупном сражении растягивали по времени, чтобы не создавать целостное тягостное впечатление. Еще очень долго только узкий круг лиц знал, чего стоила Сомма или сражение во Фландрии[153]. Лидеры каждого лагеря изо всех сил старались ограничить количество реальных военных действий, которые мог наглядно представить себе любой солдат или гражданское лицо. Хотя, конечно, французские ветераны знают о войне гораздо больше, чем общественность. Такая армия начинает оценивать своих командиров по собственным страданиям. И когда очередное несуразное обещание победы на деле оказывается привычным кровавым поражением, на фоне какого-нибудь сравнительно незначительного промаха[154], вроде провального наступления Нивеля в 1917 году, вполне может вспыхнуть военный мятеж. Ведь промахи имеют накопительный эффект. И обычно за незначительной чередой крупных неудач грядут бунты и революции[155].

Отношения между лидером и его сторонниками определяются сферой действия политики. Если необходимые для реализации плана люди находятся далеко от того места, где разворачиваются события, если скрывают или откладывают результаты, если обязательства отдельного человека носят косвенный характер или еще не определены, и прежде всего, если согласие с действием приятно эмоционально, у лидера, скорее всего, будут развязаны руки. Программы, не посягающие на личные привычки сторонников, сразу завоевывают большую популярность, как сухой закон среди трезвенников. Именно поэтому в международных делах правительства имеют полную свободу действий. Большинство разногласий между двумя государствами связано с рядом малопонятных и долго тянущихся споров; иногда предмет этих споров располагается на границе, но гораздо чаще в регионах, о которых в школьном курсе географии почти не упоминается. В Чехословакии Америку считают страной-освободительницей. При этом в самой Америке, что видно по заметкам в газетах и музыкальным комедиям, и в целом по разговорам, так и не определились, кого освободили: Чехословакию или Югославию.

В международных делах сфера действия политики очень долго находилась в недоступной среде. А то, что происходит где-то там, не кажется полноценной реальностью. Поскольку в довоенный период никому не нужно воевать и никому не нужно платить, правительства действуют согласно своим убеждениям, не обращая особого внимания на свой народ. Во внутренних делах стоимость политического курса более заметна. И поэтому все политики, за исключением уникальных случаев, предпочитают проводить такой курс, при котором затраты, насколько возможно, выходят косвенными. Им не нравится прямое налогообложение. Они не любят платить по факту. Они предпочитают долгосрочные долги. Им нравится, когда избиратели верят, что за все платят иностранцы. Им всегда приходилось высчитывать уровень благосостояния с точки зрения производителя, а не с точки зрения потребителя, поскольку в сферу деятельности потребителя входит множество мелких позиций. Лидеры лейбористов предпочитали повысить заработную плату, а не снизить цены. Общественность обычно больше интересует прибыль миллионеров, которая видна, но при этом имеет меньшее значение, чем, например, отходы промышленных предприятий. Последние огромны – и трудны для понимания. Законодатели, занимающиеся проблемой нехватки жилья, которая стояла на момент написания этой книги, прекрасно иллюстрируют это правило. Они, во-первых, ничего не предпринимают для увеличения числа домов, во-вторых, колотят жадного домовладельца, в-третьих, расследуют спекуляции среди строителей и рабочих. Ведь если проводить конструктивную политику, то придется иметь дело с непростыми и неинтересными факторами, а жадный домовладелец или спекулянт-водопроводчик вполне видны и прямо под рукой.

Но пока люди охотно верят, что когда-нибудь в будущем конкретный политический курс будет заниматься их проблемами, то логика такого курса будет обратной. Нацию можно заставить поверить в то, что повышение тарифов на перевозки сделает из железных дорог процветающее предприятие. Однако сама вера не принесет дорогам удачу, если влияние тарифов на фермеров и грузоперевозчиков таково, что цена товара будет выше той, которую в состоянии заплатить потребитель. Заплатит ли потребитель такую цену или нет, зависит не от того, кивал ли он головой девять месяцев назад в ответ на предложение повысить тарифы и сохранить бизнес, а от того, насколько сильно он хочет теперь новую шляпу или новый автомобиль и готов ли за них заплатить. Лидеры часто делают вид, что они просто обнародовали программу, которая уже сложилась в умах народа. Если они в это верят, значит, они себя обманывают. Политические программы не появляются одновременно в сознании множества людей. И не потому, что эти люди глупее своих лидеров, а потому, что мысль есть функция организма, а масса людей не есть организм.