Уолтер Липпман – Общественное мнение (страница 35)
Границами действия с практической целью является право сказать «да» или «нет» на вопрос, который предлагается массам[147]. Лишь в самых простых случаях этот вопрос неожиданно представляется всем членам общества в одной и той же форме, примерно в одно и то же время. Бывают, конечно, неорганизованные забастовки и бойкоты, причем не только промышленные, когда люди так сильно недовольны, что выдают одну и ту же реакцию практически без руководства сверху. Но и в таких элементарных случаях находятся люди, которые быстрее других понимают, что хотят сделать, и становятся импровизированными лидерами. Если они не появляются, толпа бесцельно кружит на одном месте, удрученная частными целями, или фаталистически стоит в сторонке и не вмешивается… так недавно стояли пятьдесят человек и наблюдали, как человек совершает самоубийство.
Большинство впечатлений, приходящих из невидимого нам мира, мы превращаем в некую пантомиму, разыгрывая ее в мечтах. Мы редко сознательно что-то решаем относительно невидимых нами событий, и человек слабо верит, что действительно мог бы что-то предпринять. Вопросы практического характера возникают нечасто, соответственно привычка принимать решения не сформирована. Это было бы очевиднее, если бы большая часть доходящей до нас информации не несла ауру рекомендации, не советовала, как именно мы должны относиться к новостям. Нам самим нужна такая рекомендация, и если мы ее не находим в новостях, то читаем редакционную колонку или обращаемся к эксперту, которому доверяем. Если мы чувствуем свою сопричастность, эти мечты нам неприятны, пока мы не понимаем, на каких основах стоим, пока факты не будут сформулированы так, чтобы мы могли точно сказать «да» или «нет».
У людей разные причины сказать «да». Образы в головах, как мы уже замечали, разнятся в силу ряда неочевидных и глубоко личных обстоятельств. Это тонкое различие остается в сознании, и представляют его символические фразы, которые, если освободить их от большей части смысла, несут индивидуальную эмоцию. Иерархия – если это соперничество, две иерархии – привязывает символы к определенному действию, голосованию «да» или «нет», выражению отношения «за» или «против». Затем некий Смит, который выступал против Лиги, и некий Джонс, который выступал против законодательной статьи «X», и некий Браун, который выступал против Вильсона и всех его работ, каждый по своей причине, но все во имя одной и той же символической фразы участвуют в голосовании
Итак, нужно было представить конкретный выбор, а выбор связать с личным мнением путем переноса интереса через символы. Профессиональные политики научились этому задолго до философов-демократов. Потому они и созвали закрытое фракционное совещание, собрание по выдвижению кандидатур и организационный комитет – чтобы формулировать определенный выбор. Каждый, кто хочет добиться некой совместной работы большого количества людей, идет по их стопам. Иногда это делается довольно грубо, как, например, произошло, когда мирная конференция свелась к Совету десяти, а Совет десяти – к Большой тройке или к Большой четверке; когда составили договор, согласно которому право его подписывать или не подписывать предоставили второстепенным союзникам, собственным избирателям и даже врагу. Обычно желательно провести еще дополнительные консультации. Но факт остается фактом: мало кто из руководителей предоставляет выбор большой группе.
Нападки на организационный комитет привели к различным предложениям, таким как законодательная инициатива, референдум и прямые первичные выборы. Но эти новшества лишь откладывали или затемняли необходимость создания аппарата, усложняя выборы, или, как однажды со скрупулезной точностью сказал Г. Дж. Уэллс, усложняя отбор. Ведь никакой масштаб голосования не может устранить необходимость формулировки вопроса, на который избирателям надо ответить «да» или «нет». На самом деле понятия «прямое законодательство» не существует. Ведь что происходит там, где оно должно существовать? Гражданин идет на избирательные участки, получает бюллетень, в котором печатается ряд критериев, почти всегда в сокращенной форме, и если он вообще что-то говорит, то это лишь «да» или «нет». Ему самому в голову может прийти самая блестящая поправка в мире. Но он высказывается «да» или «нет» только по этому законопроекту и ни по какому другому. Говоря «законодательством», вы совершаете насилие над английским языком. Я не утверждаю, конечно, что, как этот процесс не назови, пользы от него нет; думаю, что для некоторых конкретных вопросов имеется явная польза. Но необходимая простота любого общего решения – очень важный факт ввиду неизбежной сложности мира, в котором эти решения действуют. Самая сложная из всех предлагаемых форма голосования – это, на мой взгляд, преференциальное голосование. Избиратель вместо того, чтобы сказать «да» одному кандидату и «нет» всем остальным, указывает порядок своего выбора из всего числа кандидатов. И даже в таком случае, хотя эта система гораздо более гибкая, действие массы зависит от того качества, с которым ей представляют кандидатов[148]. А кандидатов представляют энергичные группки заинтересованных лиц; они суетятся с петициями и собирают в одном месте делегатов. Избирать вправе Многие – но лишь после того, как свои кандидатуры выдвинули Единицы.
15. Лидеры и рядовые граждане
Успешные лидеры всегда совершенствуют те символы, которые организуют их сторонников, поскольку это чрезвычайно важно с практической стороны. Функцию привилегий в иерархии для обычных людей берут на себя символы. Они сохраняют единство. От тотемного столба до национального флага, от деревянного идола до незримого Бога, от волшебного слова до какой-нибудь упрощенной версии Адама Смита или Бентама – все эти символы лелеяли лидеры, поскольку выступали центром притяжения различных точек зрения, хотя сами часто были неверующими. Сторонний наблюдатель может презрительно отвергать патриотический ритуал, окружающий символ. Возможно, так же рьяно, как король, который сказал как-то, что Париж стоит мессы. Но из своего опыта лидер знает, что только после того, как поработали символы, у него появляется рычаг для управления толпой. Посредством символа эмоции высвобождаются в направлении какой-то общей цели, а индивидуальные черты реальных идей вымарываются. Неудивительно, что лидер ненавидит то, что сам называет деструктивной критикой, а свободные умы порой называют устранением пустословия. «Прежде всего, – говорит Бейджхот, – к членам королевской семьи следует относится с почитанием, а будете излишне любопытничать, вы не сможете ее чтить»[149]. Если вы удовлетворяете любопытство, имея ясные определения и искренние заявления, это служит всем известным человеку высоким целям, вот только не позволяет удобно сохранить общую волю. Каждый ответственный лидер подозревает, что такое любопытство мешает перенести эмоции из индивидуального сознания на институциональный символ. А в результате зарождается, как он правильно говорит, хаос индивидуализма и враждующих сект. Распад таких символов, как Святая Русь или Железный Диас, всегда дает начало длительным массовым волнениям.
На эти великие символы с помощью эмоций переносятся все мельчайшие привязанности, которые свойственны древнему обществу. Они вызывают чувство, которое испытывает любой человек по отношению к пейзажу, обстановке, лицам, воспоминаниям, которые были в его жизни первыми, а в застывшем обществе – единственно реальными. Великие символы подхватывают традиции и способны пробудить чувство поклонения, даже без обращения к примитивным образам. В общественных дискуссиях или в непринужденной беседе о политике используются менее значимые символы, которые отсылают к этим протосимволам и, при возможности, с ними ассоциируются. Вопрос о приемлемой плате за проезд в муниципальном метро символически представляется как проблема Народа и Заинтересованных лиц, а затем образ Народа внедряется в символ Американский, и в конце концов, в пылу кампании плата за проезд в 8 центов признается неамериканской. Участники войны за независимость умирали, чтобы такого не было. Линкольн переживал, чтобы этого не произошло; некий отпор этому виден и в смерти тех, кто покоится на полях Франции.
Благодаря способности перекачивать эмоции из конкретных идей, символ – одновременно и механизм сплочения, и механизм эксплуатации. Он создает людям условия для работы на благо общей цели. Но поскольку лишь немногие (те, кто занимает верное стратегическое положение) ставят конкретные задачи, символ – еще и инструмент, с помощью которого эти немногие могут наживаться за счет многих других, избегать критики и заставлять людей страдать за непонятные им цели.
Если мы решим считать себя реалистичными, самодостаточными и самостоятельными личностями, тогда наша зависимость от символов не делает нам чести. Хотя вывод о том, что символы, в общем и целом, являются орудиями дьявола, несостоятелен. В сфере науки и наблюдения они, несомненно, змий-искуситель, однако в мире действия они часто полезны, а порой и необходимы. Когда нужны быстрые результаты, манипуляция массами с помощью символов может быть единственным способом выполнить важную задачу. Часто важнее действовать, чем понимать. И порой, если бы каждый понимал, что происходит, ничего бы не получилось. Есть много дел, которые не могут ждать референдума, или они не выдержат огласки. Бывают времена, как, например, во время войны, когда нация, армия и даже ее командиры должны доверить выстраивание стратегии очень узкому кругу лиц, когда два противоположных мнения, даже если одно из них верное, опаснее, чем одно неверное. Неверное мнение может привести к плохим результатам, но наличие двух мнений может повлечь катастрофу, разрушив единство[150].