Уолтер Липпман – Общественное мнение (страница 32)
А еще они знали, что правительства союзников связаны рядом обязательств, которые по своей букве и по духу противоречили общепринятым представлениям о войне. Решения, принятые на Парижской экономической конференции, уже стали общественным достоянием, а ряд тайных договоров был опубликован большевиками в ноябре 1917 года[136]. Народы лишь смутно представляли себе прописанные там условия, но все определенно верили, что они не согласуются с идеалистическим лозунгом самоопределения и миром без аннексий и контрибуций. У людей возникали сомнения, они задавались вопросами, сколько тысяч жизней англичан стоили Эльзас-Лотарингия или Далмация, сколько жизней французов стоили Польша или Месопотамия. Подобные сомнения закрадывались в души людей и в Америке. Из-за отказа от участия в переговорах в Брест-Литовске оказалось под угрозой все дело, за которое сражались союзники.
Появились весьма болезненные настроения, которые не мог не принимать во внимание ни один грамотный лидер. Идеальной реакцией стали бы совместные действия союзников. Но на октябрьской Межсоюзнической конференции оказалось, что это невозможно. К декабрю давление общественности так усилилось, что Л. Джорджу и Вильсону, не сговариваясь, пришлось как-то реагировать на ситуацию. Президент избрал в качестве формы декларацию, в которой под четырнадцатью заголовками перечислялись условия заключения мира. Нумерация была искусной уловкой, призванной добиться методичности изложения и одновременно создать впечатление деловой документации. Идея заявить «условия мира», а не «военные цели», возникла из необходимости предложить реальную альтернативу брест-литовским переговорам. Эти условия должны были перетянуть на себя внимание, подменяя зрелище русско-немецких переговоров гораздо более грандиозным зрелищем публичной общественной дискуссии по всему миру.
Но мало было добиться заинтересованности всего мира, требовалось ее удержать, сохранить ее цельность. К тому же нужно было придать ей гибкости, чтобы она подходила под все варианты развития возникшей ситуации. Условия следовало сформулировать таким образом, чтобы большинство союзников сочло их достойными внимания. Они должны были соответствовать национальным чаяниям каждого народа и при этом эти чаяния ограничивать, чтобы ни одна нация не считала себя орудием в руках другой. Эти условия должны были удовлетворять официальным интересам, чтобы не спровоцировать разлад в среде чиновников и при этом соответствовать народным представлениям, чтобы не упал моральный дух. Одним словом, они были призваны сохранить и подтвердить единство стран-союзников на случай продолжения войны.
А еще этим условиям надлежало выступать условиями возможного мира, чтобы в случае, если политический центр Германии и левые созрели для протестов, готовым текстом можно было бы разбить наголову правящий класс. Получается, выдвинутые условия должны были: подтолкнуть правителей союзных стран ближе к своему народу, оттолкнуть немецких правителей от своего народа и установить линию взаимопонимания между союзниками, неофициальными представителями Германии и народами Австро-Венгрии. Проект «Четырнадцать пунктов» стал бравой попыткой поднять флаг, под которым мог бы встать любой. Если бы враги были готовы присоединиться, наступил бы мир, в противном случае союзники были бы лучше подготовлены к тяготам войны.
Все эти соображения учитывались при разработке проекта. Понятно, что никто не мог помнить их все, зато каждое из заинтересованных лиц помнило о своем. Рассмотрим теперь некоторые аспекты этого документа. Первые пять пунктов, как и четырнадцатый, касаются «открытой и откровенной дипломатии»[137], «свободы судоходства», «равенства условий для торговли», «сокращения вооружения», отказа от империалистической аннексии колоний, вопроса Лиги Наций. Эти пункты можно посчитать распространенными обобщениями, в которые якобы верили все вокруг. Пункт под номером три был более конкретного содержания. Сознательно и непосредственно нацеленный на резолюции Парижской экономической конференции, он был призван избавить немецкий народ от страха, что условия мирного договора его задушат.
Под номером шесть впервые прописали аспекты, касающиеся конкретного государства. Получился своеобразный ответ русским, которые проявляли недоверие к союзникам. Красноречивые обещания этого пункта выступали отзвуком драмы Брест-Литовска. Седьмой пункт, касающийся Бельгии, был столь же неясен как по форме, так и по своей цели, как и взгляды практически всего мира, включая очень большие части Центральной Европы. Следует задержаться на пункте восемь. Он начинается с категоричного требования освободить и восстановить французские территории, а затем переходит к вопросу об Эльзасе-Лотарингии. Формулировка искомого пункта наиболее точно иллюстрирует характер публичного заявления, в нескольких словах излагающего объемный комплекс интересов. «А зло, нанесенное Франции Пруссией в 1871 году в отношении Эльзас-Лотарингии, которое нарушало всеобщий мир почти пятьдесят лет, должно быть исправлено…»
Каждое слово подбирали с особой тщательностью. Нанесенное зло должно быть исправлено. Почему бы не написать, что Эльзас-Лотарингия должна быть возвращена? Так не сделали, поскольку сомневались, что французы продолжат добиваться реаннексии, если им предложат плебисцит. Еще меньше было уверенности в том, что англичане и итальянцы их поддержат. Такой формулировке надлежало охватывать оба возможных варианта решения проблемы. Слово «исправлено» гарантировало, что останется довольна Франция; при этом оно не являлось признанием аннексии. Но зачем писать о зле, нанесенном Пруссией? Слово «Пруссия» должно было, конечно, напомнить южным немцам, что Эльзас-Лотарингия принадлежит не им. Зачем говорить, что мир нарушился почти на «пятьдесят лет», и зачем вспоминать про 1871 год? Во-первых, французы, да и весь остальной мир, не забыли, что произошло в 1871 году. В тот год было нанесено много обид. Однако составители проекта «Четырнадцати пунктов» знали, что французские чиновники планировали получить больше, чем Эльзас-Лотарингию, аннексированную в 1871 году. Секретные меморандумы, которыми обменялись министры царской России и представители Франции в 1916 году, касались присоединения региона долины реки Саар и некоего разделения Рейнской области на части. Планировалось включить упомянутую долину в состав Франции под названием «Эльзас-Лотарингия», поскольку в 1814 году она входила в эту область, хотя в 1815 году была отделена и по окончании франко-прусской войны уже не была ее частью. Согласно официальной формулировке, оправдывающей аннексию долины реки Саар, эту территорию подводили к «Эльзас-Лотарингии», то есть Эльзас-Лотарингии 1814–1815 годов. Упорно повторяя про «1871 год», президент на самом деле определял окончательную границу между Германией и Францией, намекал на секретный договор и демонстрировал, что не принимает его.
Девятый пункт делает то же самое в отношении Италии, хотя чуть менее тонко. Границы, установленные по Лондонскому соглашению, как раз и не были «ясно различимыми национальными границами». Они были отчасти стратегическими, отчасти экономическими, отчасти империалистическими, отчасти этническими. Но только те границы, которые восстановили бы настоящую Italia Irredenta[138], могли бы заручиться сочувствием союзников. Остальные варианты, и все заинтересованные лица об этом знали, просто оттягивали неизбежное югославское восстание.
Ошибочно полагать, что на первый взгляд единодушный энтузиазм, с которым встретили программу «Четырнадцать пунктов», свидетельствует о полном с ней согласии. Казалось, каждый нашел в проекте то, что ему нравилось, и выделял именно этот аспект. В полемику никто вступить не рискнул. И формулировки, столь напичканные подспудными конфликтами цивилизованного мира, были приняты. Они ратовали за противоположные идеи, но вызвали общую эмоцию. И в этом смысле сыграли свою роль в сплочении западных народов перед отчаянными десятью месяцами войны, которые им еще предстояло пережить.
Пока «Четырнадцать пунктов» касались того туманного и счастливого будущего, в котором страдания народов должны были закончиться, настоящие конфликты, спровоцированные разными интерпретациями положений, не проявлялись. Документ представлял собой планы обустройства совершенно незримой для человека среды, и поскольку эти планы вдохновляли представителей всех заинтересованных групп, каждая из которых имела собственные мечты, все мечты сливались воедино, образуя одну общественную. Ведь улаживание разногласий, как мы видели в речи Хьюза, это своеобразная иерархия символов. Поднимаясь по иерархии ради присоединения все большего количества сторонников, можно на время сохранить эмоциональную связь, но растерять интеллектуальную. Впрочем, эмоции тоже слабнут. Уходя от реального опыта, вы поднимаетесь к обобщению, к разреженности смыслов. Так, поднимаясь на воздушном шаре все выше и выше, вы выбрасываете за борт все больше и больше грузов, и достигнув вершины, вооружившись фразой вроде «Права человечества» или «Мир, безопасный для демократии», вы смотрите очень далеко и во все стороны, но на самом деле видите очень мало. К тому же люди, чьи эмоции уже вовлечены в процесс, не остаются пассивными. По мере того, как общественный интерес захватывает все большее количество людей, эмоции пробуждаются, а смысл слов рассеивается; частным смыслам придается универсальное значение. И вы начинаете желать лишь «Прав человечества». Ведь эта фраза, как никогда лишенная смысла, способная означать почти все, что угодно, вскоре и начинает означать почти все. Слова Вильсона в каждом уголке земли люди поняли по-своему. При этом для объяснения неясностей не согласовали и не опубликовали ни один документ[139].