Уолтер Липпман – Общественное мнение (страница 30)

Я считаю, что факты можно объяснить более убедительно, не прибегая к теории сверхдуши в любом из ее обличий. В конце концов, в искусстве побудить разных людей с разными взглядами проголосовать одинаково упражняются во время любой политической кампании. В 1916 году кандидат от республиканцев должен был склонить на свою сторону республиканцев с разными взглядами. Давайте рассмотрим первую речь Чарльза Хьюза после того, как он выдвинул свою кандидатуру на пост президента[132]. Мы не станем давать подробные объяснения ситуации, поскольку все еще живо помнят контекст происходящего, к тому же обсуждаемые вопросы более не являются предметом споров. Итак, Хьюз, как кандидат, выражался необычайно ясно и понятно. Он на какое-то время выпадал из политической гонки и лично не занимался решением проблем последних лет. Более того, у него не было ни тех чар, коими обладают такие популярные лидеры, как Рузвельт, Вильсон или Ллойд Джордж, ни того сценического дара, с помощью которого они отображают чувства своих последователей. Вследствие темперамента и воспитания ему оказался не близок такой подход к политической деятельности. Однако политическую методику он все же вычислил. Он был из тех людей, которые знают, как надо что-то сделать, но не могут сделать это сами. Из таких часто получаются учителя, а не виртуозы, которые столь едины со своим искусством, что сами не понимают, как его создают. Вот уже и не кажется простым рассуждением мысль, что «кто умеет – делает, а кто не умеет – учит».

Осознавая всю значимость ситуации, Хьюз тщательно подготовил рукопись своей речи. Где-то в Палате представителей сидел вернувшийся из Миссури Теодор Рузвельт. Также там находились ветераны Армагеддона, наблюдая за происходящим с разной степенью сомнения и беспокойства. То тут, то там виднелись участники выборов 1912 года, явно в прекрасном здравии и умильном настроении. За пределами зала пребывали разные влиятельные группы людей, кто-то из них поддерживал немцев, кто-то выступал за союзников. На Востоке и в больших городах выигрывала партия войны, на Среднем и Дальнем Западе – партия мира. Кто-то серьезно беспокоился по поводу Мексики. Хьюзу требовалось сформировать большинство из людей, разделяющих такие разные ценности: Тафт VS Рузвельт, прогерманцы VS союзники, война VS нейтралитет, мексиканская интервенция VS невмешательство.

Здесь, конечно, не идет речь ни о нравственности, ни о мудрости. Нас интересует лишь метод, с помощью которого лидер группы людей с такими разнородными мнениями обеспечивает однородное голосование.

«Такое представительное собрание – прекрасный знак. Он символизирует силу воссоединения. Он символизирует, что партия Линкольна снова в деле…».

Выделенные курсивом слова работают связующими элементами. Конечно, Линкольн в этой речи не имеет никакого отношения к Аврааму Линкольну. Это всего лишь стереотип, с помощью которого окружающий имя пиетет можно перенести на кандидата от республиканцев, стоящего сейчас на его месте. Это имя напоминает республиканцам и членам прогрессивной партии, возглавляемой Рузвельтом, что до раскола у них была общая история. О самом расколе, хотя он есть, упоминать непозволительно.

Оратору же нужно этот раскол нивелировать. В 1912 году он возник на почве внутренней политики, а базой для воссоединения 1916 года, по заявлению Рузвельта, должно было стать общее возмущение поведением Вильсона на международной арене. Однако международные дела также были опасны с точки зрения разжигания конфликта. Для начала речи необходимо было выбрать тему, которая не только оставила бы за скобками вопросы 1912 года, но и обошла бы взрывоопасные проблемы 1916 года. Выступающий умело сделал ставку на обсуждение системы распределения дипломатических должностей среди членов партии, победившей на предыдущих выборах. Фраза «достойные похвалы демократы» звучала сомнительно, чем не преминул воспользоваться Хьюз. Он яростно набросился на демократов. Логически такое введение идеально вписывалось в общее настроение.

Затем Хьюз, начав с исторического экскурса, обращается к мексиканскому вопросу. Ему пришлось учитывать общее мнение, что дела в Мексике идут плохо, но войны следует избегать. А еще ему пришлось принять во внимание неоднозначное отношение к Уэрте[133]. Одни американцы считали, что президент Вильсон был прав, не признавая Уэрту, другие предпочитали Уэрту, а не Карранса[134] и в принципе выступали за вмешательство. В речи Хьюза Уэрта стал первым больным вопросом:

«Он на самом деле возглавлял мексиканское правительство».

Моралистов, считавших Уэрту пьяным убийцей, нужно было как-то успокоить:

«Вопрос о том, следует его признавать или нет, должен решаться разумно, в соответствии со справедливыми принципами».

Итак, вместо того чтобы сказать, что нужно признать Уэрту, кандидат говорит, что следует применять справедливые принципы. Все верят в справедливые принципы, и каждый, конечно, верит, что они у него есть. Чтобы еще больше напустить тумана, политика, которую будет проводить президент Вильсон, описывается как «вмешательство». Возможно, так оно и было по закону, но не в том смысле, в каком тогда использовалось это слово. Неясностью слова, которое позволяло охватить то, что сделал Вильсон, а также то, что желали настоящие интервенты, предполагалось подавить конфликт между двумя фракциями.

Обойдя два взрывоопасных момента – «Уэрта» и «вмешательство», позволив людям самим определять значения слов, речь Хьюза на некоторое время перетекает в безопасное русло. Кандидат рассказывает историю городов Тампико и Веракрус, повествует о Панчо Вильи, деревушке Сант-Исабель, американском городке Колумбус и мексиканской деревеньке Каррисаль. Хьюз выражается весьма своеобразно, возможно, потому, что факты, известные из газет, вызывают раздражение, а возможно, потому, что сложно правдиво объяснить ситуацию, например, в Тампико. Он пытался не вызывать ненужных эмоций. И все же в итоге пришлось занять какую-то позицию. Аудитория этого ждала. И… Рузвельт поинтересовался, согласится ли господин Хьюз на вмешательство, как на решение этой проблемы?

«Наше государство не проводит по отношению к Мексике агрессивную политику. Мы не претендуем на ее территории. Мы желаем ей мира, стабильности и процветания. Мы должны быть готовы оказать ей помощь, перевязать ей раны, избавить от голода и нищеты, предоставить блага, которые дарит наша бескорыстная дружба. Поведение текущей администрации создало некоторые трудности, и нам придется их преодолевать… Нам придется принять новый политический вектор и проводить политику твердую и последовательную, ведь только так мы можем способствовать прочной дружбе».

Тема дружбы упоминается для тех, кто против вмешательства, слова «новый политический вектор» и «твердость» – для тех, кто за. Учитывая, что эта речь должна быть не конфликтна, детали ошеломляют, а по сути проблем все сказанное весьма туманно. Затрагивая тему европейской войны, Хьюз применил хитроумную формулировку:

«Я выступаю за непоколебимое соблюдение всех прав Америки и на суше, и на море».

Чтобы осознать всю силу, которую произвело это заявление, нужно помнить, что каждая фракция в период нейтралитета считала, что только те государства, против которых выступала она, нарушали права Америки. Казалось, что, обращаясь к американцам, выступающим за союз, Хьюз сказал: я смог бы сдержать Германию. Но те, кто Германию поддерживал, ранее настаивали на том, что британские морские силы нарушают права Америки. В предложенной формулировке одна символическая фраза «американские права» охватывает две диаметрально противоположные цели.

Не забыл Хьюз и о пассажирском лайнере «Лузитания». Как и раскол 1912 года, этот вопрос представлял непреодолимое препятствие к гармонии.

«…Я уверен, что гибели американцев при потоплении „Лузитании“ можно было избежать».

Получается, если нельзя прийти к компромиссу, сомнительную тему лучше обойти стороной. И если по какому-то вопросу мы не сумеем договориться, давайте сделаем вид, что его просто не существует. О будущих отношениях Америки с Европой Хьюз умолчал. Ничто из того, что он сказал бы, не могло понравиться двум непримиримым фракциям, на поддержку которых он рассчитывал.

Прием этот изобрел не Хьюз, и не он его лучшим образом применил. Но он продемонстрировал, сколь затуманено общественное мнение, составленное из мнений разнородных, как его смысл приближается к нейтральному оттенку, образованному смешением многих цветов. Там, где целью является внешняя гармония, а факты противоречивы, публичные выступления намеренно будут неясными. Расплывчатые формулировки в критический момент публичных дебатов почти всегда свидетельствуют о наличии противоречий.

Как же получается, что размытая идея часто способна объединить мнения, столь личные и глубоко переживаемые? Мы помним, что эти мнения, как бы глубоко они ни переживались, не находятся в постоянном и резком контакте с фактами, на трактовку которых они претендуют. В незримой среде – возьмем, например, Мексику или войну в Европе – наша деятельность не очень активна, хотя эмоции могут быть яркими. Те образы и слова, которые вызвали чувства изначально, не имеют ничего общего с силой самого чувства. Рассказ о том, что произошло вне нашего поля зрения и слышимости там, где мы никогда не были, не обладает, да и не может обладать всеми гранями реального мира, за исключением кратких мгновений, как во сне или фантазии. Зато этот рассказ в состоянии пробудить иногда даже больше эмоций, чем в реальном мире, поскольку триггер спровоцирован более чем одним стимулом.