Уолтер Липпман – Общественное мнение (страница 29)

Лишь «основа склонности, – рассуждает далее Макдугалл, – сохраняет свой специфический характер и остается общей для всех индивидуумов и всех ситуаций, в которых провоцируется данный инстинкт»[126]. Когнитивные процессы и движения тела, посредством коих инстинкт достигает своей цели, бесконечно сложны. Это можно перефразировать так: у человека есть инстинкт страха, но чего он будет бояться и как попытается спастись, определяет не природа, а опыт.

Если учесть, что все важные предпочтения конкретного существа – его аппетиты, любовь, ненависть, любопытство, сексуальное влечение, страхи и драчливость – легко можно привязать к объектам, которые выступают в качестве раздражителей, и к объектам, которые выступают в качестве вознаграждения, сложность человеческой природы не кажется такой уж непостижимой. А если считать каждое новое поколение случайной жертвой тех обстоятельств, в которые было поставлено предыдущее поколение, как и наследником получившейся в результате среды, то возможным оказывается огромное количество комбинаций.

Люди склонны стремиться к чему-то определенному или вести себя определенным образом, и все же это не означает, что человеческая природа неизбежно ведет к тому, чтобы стремиться именно к этому и действовать только таким образом. И стремление, и действие были усвоены в процессе получения опыта, а в последующем поколении процесс может пойти иначе. Аналитическая психология наряду с историей социума единодушно поддерживает этот вывод. Психология показывает, сколь случайна связь между конкретным стимулом и конкретной реакцией. Антропология в самом широком смысле подкрепляет эту точку зрения, демонстрируя, что вещи, возбуждающие человеческие страсти, и средства, используемые для воплощения страстей, очень сильно различаются в зависимости от времени и места.

Все люди преследуют свои интересы. Но способ, каким они хотят получить желаемое, однозначно не определен, и пока существует жизнь на нашей планете, человек не в силах положить конец творческой энергии. У него не получится обречь людей на автоматическое существование. Человек может, при необходимости, сказать, что его собственная жизнь пройдет без изменений, если он считает это благом. Однако тогда он ограничит свою жизнь тем, что можно увидеть глазами, и отвергнет то, что можно познать разумом. А измерять благо он будет лишь той мерой, которой ему посчастливилось обладать. Он сможет отказаться от своих глубочайших чаяний и интеллектуальных усилий только если решит, что неизвестное непознаваемо, если поверит, что неизвестное сейчас никто никогда и не узнает, а тому, чему еще не обучали, обучить нельзя.

Часть 5

Создание общей воли

13. Перенос интереса

В этой главе мы поговорим о том, что впечатления каждого человека от мира, невидимого глазом, зависят от многих переменных. Изменяются точки соприкосновения, изменяются стереотипные ожидания, самым неуловимым образом изменяется интерес. Живые впечатления людей сугубо индивидуальны у каждого и неуправляемо сложны в массе. Тогда как на практике устанавливаются взаимоотношения между тем, что находится у людей в головах, и тем, что выходит за пределы их кругозора? Каким образом, выражаясь языком демократической теории, огромное число людей, каждый из которых очень индивидуально воспринимает предельно абстрактную картину мира, формирует хоть какую-то общую волю? Как из целого комплекса переменных возникает простая и неизменная идея? Каким образом из мимолетных и случайных образов кристаллизуются такие вещи, как «воля народа», «национальная цель» или «общественное мнение»?

То, что есть сложности, показало недопонимание, возникшее весной 1921 года между американским послом в Англии и очень большим числом американцев. На одном обеде в обществе англичан Харви уверенно сообщил всему миру, каковы были настоящие мотивы американцев в 1917 году[127]. В его изложении это были совсем не те мотивы, на которых настаивал президент Вильсон, когда четко проговаривал американскую позицию. Конечно, ни Харви, ни Вильсон, ни их критики и друзья, ни кто-либо другой не может знать (ни в качественном, ни в количественном измерении), что на самом деле творилось в умах тридцати или сорока миллионов взрослых. Зато всем известно, что война велась благодаря многочисленным усилиям, которые подстегивали мотивы Вильсона, мотивы Харви и прочих – правда, неизвестно в какой пропорции. Люди шли в армию, сражались, работали, платили налоги, жертвовали всем ради общей цели, и все же никто не в силах точно сказать, что в каждом конкретном случае двигало каждым человеком. Нет толку господину Харви говорить солдату, который думал, что он идет воевать, чтобы война закончилась, что тот ничего подобного не думал. Солдат, который в это верил, именно так и думал. А вот мистер Харви, который верил во что-то другое, думал что-то другое.

В той же речи Харви ясно сформулировал, что имели в виду избиратели 1920 года. И это было весьма необдуманно. Согласно подсчетам голосов, шестнадцать миллионов проголосовали за республиканцев, а девять – за демократов. По словам Харви, это было соотношение голосов «за» и «против» Лиги Наций. В поддержку такого утверждения он обратил внимание на просьбу Вильсона провести референдум и на тот неоспоримый факт, что Демократическая партия и Кокс настаивали на том, чтобы вынести на него вопрос о Лиге Наций. Но то, что этот вопрос лишь хотели выносить на обсуждение, не говорит о том, что так оно и случилось. К тому же простым подсчетом голосов в день выборов вы не узнаете, как на самом деле разделились мнения по поводу Лиги. За демократов, например, проголосовали девять миллионов. Разве это дает право считать, что все они убежденные сторонники Лиги? Конечно, нет. Ведь знание американской политики подсказывает, что многие из этих миллионов проголосовали, как и всегда, чтобы поддержать существующую социальную систему на Юге. И неважно, какими были их взгляды на Лигу, они голосовали не за нее. Те, кто выступал за Лигу, несомненно, были довольны тем, что Демократическая партия на их стороне. Те, кому Лига не нравилась, возможно, покрутили носом во время голосования. Однако и те, и другие южане проголосовали за один список кандидатов.

Возможно, республиканцы оказались более единодушны? Но любой человек может найти в кругу своих друзей достаточно избирателей-республиканцев, чтобы полностью осветить весь спектр мнений, от непримиримых противников Лиги, как сенаторы Джонсон и Нокс, до активных агитаторов, как министр торговли Гувер[128] и председатель верховного суда Тафт[129]. Никто не может точно сказать не только, какое количество людей и каким образом относились к Лиге, но и сколько людей позволили своему мнению отразиться на голосовании. Когда есть лишь два способа выразить огромное разнообразие чувств, нельзя точно установить, какое их сочетание оказалось решающим. Сенатор Бора нашел в списке кандидатов от республиканцев причину проголосовать именно за них, но то же самое сделал и президент Гарвардского университета Лоуэлл. Республиканское большинство состояло из мужчин и женщин, некоторые из которых полагали, что победа республиканцев убьет Лигу, хотя были и те, кто считал эту победу наиболее приемлемым способом Лигу защитить, а еще те, кто считал, что эта победа – самый надежный способ изменить ее к лучшему. Голосование избирателей было неразрывно связано с их желанием улучшить бизнес, или поставить на первое место труд, или наказать демократов за развязывание войны, или наказать их за то, что они не вступили в нее раньше, или избавиться от Берлсона, или повысить цены на пшеницу, или снизить налоги, или помешать Дэниелсу перестроить мир, или помочь мистеру Гардингу сделать то же самое.

Так или иначе, решение было принято, и Гардинг переехал в Белый дом. Ибо общим знаменателем для всех голосов стал такой выбор: демократы должны уйти, а на их место прийти республиканцы. Это единственный фактор, оставшийся после разрешения всех противоречий. Его оказалось достаточно, чтобы на четыре года изменить политику государства. Точные причины, по которым в тот ноябрьский день 1920 года люди возжелали перемен, не остались даже в воспоминаниях отдельных избирателей. Причины развиваются, изменяются и сливаются с другими, так что общественное мнение, с которым пришлось иметь дело президенту Гардингу, и мнение, которое позволило ему избраться, – совершенно разные мнения. В 1916 году все увидели, что разнообразие мнений вовсе не обязательно связано с конкретной линией действий. Вильсон, избранный, по всей видимости, поскольку он удерживал страну от войны, привел ее к ней всего за пять месяцев.

Поэтому, если ты эксплуатируешь народную волю, будь добр давать объяснения. Те, кто больше всего впечатлился, сколь путана и беспорядочна эта воля, нашли пророка в Густаве Лебоне[130] и приветствовали обобщения, как, например, у Роберта Пиля[131], посчитавшего, что «гигантский замес глупости, слабости, предубеждений, ложных впечатлений, верных впечатлений, упрямства и выдержек из газет зовется общественным мнением». Другие пришли к выводу, что поскольку, несмотря на изменения и отсутствие единства мнений, четкие цели все же возникают, значит, где-то над жителями государства есть таинственная надстройка. И, чтобы назвать то, что упорядочивает случайные мнения, они прикрываются такими понятиями, как коллективная душа, национальное сознание, дух времени. Похоже, здесь потребуется сверхдуша. Ведь эмоции и мысли членов группы просто и кристально ясно раскрывают постулат, который те же самые индивидуумы примут за правдивое изложение своего Общественного Мнения.