Уолтер Липпман – Общественное мнение (страница 28)

Таким образом, теория Мэдисона заключается в том, что предрасположенность общества к созданию «крамольных сообществ» можно разжечь религиозными или политическими взглядами, можно разжечь лидерами, но чаще всего это происходит из-за распределения собственности. Однако заметьте, что Мэдисон утверждает только то, что из-за собственности все люди разные. Он не говорит, что собственность этих людей и их мнения находятся в причинно-следственной связи, он указывает лишь на то, что различия в собственности являются причинами различий во мнениях. Ключевое слово в аргументе Мэдисона – «различия». Из существования различающихся экономических ситуаций можно сделать предварительный вывод о вероятном различии мнений, но нельзя сделать вывод о том, какими именно будут эти мнения.

Эта оговорка радикально противоречит утверждениям самой теории в ее типичном понимании. Причем о необходимости такой оговорки свидетельствует огромное противоречие между догмой и практикой у ортодоксальных социалистов. Они утверждают, что следующий этап в эволюции общества является неизбежным результатом нынешнего. Чтобы выйти на неизбежный следующий этап, они предпринимают разные действия, они волнуют умы людей, и все ради формирования «классового сознания». Почему, спрашивается, сама экономическая ситуация не порождает осознания классовости? Не порождает, и точка. А поэтому не выдерживает никакой критики горделивое утверждение, что социалистическая философия покоится на пророческом понимании самой сути человеческой судьбы. На самом деле она покоится на гипотезе о человеческой природе[120].

Социалистическая практика основана на убеждении, что люди различного экономического положения склоняются к разным взглядам. Безусловно, они часто начинают верить, или склонны верить разным вещам, как в случае, например, землевладельцев или арендаторов, наемных работников или работодателей, квалифицированных или неквалифицированных рабочих, работников с окладом или почасовой оплатой труда, покупателей или продавцов, фермеров или посредников, экспортеров или импортеров, кредиторов или должников. Различия в доходах оказывают огромное влияние на контакты и возможности. Люди автоматизированного труда склонны, как блестяще продемонстрировал Торстейн Веблен[121], интерпретировать полученный опыт иначе, чем ремесленники или торговцы. Если бы материалистическая концепция политики провозглашала лишь это, то она была бы чрезвычайно ценной гипотезой, которую надо брать на вооружение каждому толкователю общественного мнения. Но ему часто пришлось бы от нее отказываться и быть начеку. Ведь при попытке объяснить конкретное общественное мнение редко бывает очевидно, что именно из многочисленных социальных отношений влияет на мнение человека. Обусловлено ли мнение Смита его проблемами как землевладельца, импортера, владельца железнодорожных акций или работодателя? Обусловлено ли мнение Джонса (учитывая, что сам Джонс работает ткачом на текстильной фабрике) отношением его босса, конкуренцией среди новоприбывших иммигрантов, счетами жены за продукты или постоянным контрактом с фирмой, которая продала ему в рассрочку «форд», дом и клочок земли? Сказать без дополнительного разбирательства нельзя, бессилен даже экономический детерминист.

Разнообразные экономические связи человека ограничивают или расширяют спектр его мнений. Какие именно связи, в каком виде, основанные на какой теории, материалистическое понимание политики предугадать не может. Логично с высокой степенью вероятности предположить, что если человек владеет фабрикой, это проявится, когда он будет высказывать мнения, с этой фабрикой связанные. Но как проявится то, что сам он владелец, не скажет вам ни один экономический детерминист. Поскольку не существует установленного набора мнений по какому-либо вопросу, которым должен владеть собственник фабрики: нет закрепленных взглядов на труд, на собственность, на управление, не затрагивая уже менее насущные вопросы. Детерминист в состоянии предсказать, что в девяноста девяти случаях из ста собственник будет сопротивляться попыткам лишить его права собственности, или что он будет поддерживать законы, которые, по его мнению, увеличат его прибыль. Но поскольку владение собственностью не имеет отношения к колдовству, и деловой человек не в силах точно знать, какие именно законы принесут ему процветание, то отсутствует и описанная в экономическом материализме причинно-следственная связь, которая позволяет предсказывать, будет ли владелец рассматривать долгосрочную или краткосрочную перспективу, будет он конкурировать или сотрудничать.

Если бы эта теория обладала приписываемой ей достоверностью, мы стали бы пророками. Мы смогли бы анализировать экономические интересы народа и выводить точные шаги людей. Это попытался сделать Маркс. Увы, начав с неплохой мысли, далее он пошел неверным путем. Первый социалистический эксперимент возник, в отличие от его предсказаний, не в результате апогея развития капитализма на Западе, а в результате краха докапиталистической системы на Востоке. Почему он ошибся? Почему ошибся Ленин, его величайший последователь? Потому что марксисты полагали, что экономическое положение людей неминуемо приведет их к ясному пониманию своих экономических интересов. Они считали, что сами ясно это понимают, и скоро их знание воспримут все остальные. Однако произошедшее далее продемонстрировало, что ясное понятие интереса не только не возникает у людей рефлекторно, оно не возникло даже у Маркса и Ленина. После всех трудов Маркса и Ленина социальное поведение человечества остается неясным – чего не должно было случиться, если бы общественное мнение определялось исключительно экономическим положением. Экономическое положение должно было не только разделить человечество на классы, но и обеспечить каждый класс конкретным видением своих интересов, а также последовательной политикой с целью их достижения. А ведь известно, что все классы людей постоянно задаются вопросом, в чем же заключаются их интересы[122].

Это сводит на нет влияние экономического детерминизма. Если наши экономические интересы состоят из наших изменчивых представлений об этих интересах, то такая теория абсолютно не годится в качестве универсального ключа к социальным процессам. Согласно этой теории, люди способны принять только один вариант своего интереса, и, приняв его, они неотвратимо движутся к его реализации. Эта теория предполагает наличие определенного классового интереса. Но само предположение неверно. Классовый интерес можно понимать широко или узко, эгоистично или бескорыстно, в отсутствии фактов, при наличии некоторых фактов или множества фактов, правды и заблуждения. Так разрушается марксистский способ разрешения классовых конфликтов, который постулирует, что если бы вся собственность была общей, то исчезли бы классовые различия. Само предположение неверно. Собственность вполне может находиться в общем владении и при этом не мыслиться как единое целое. И в тот момент, когда какая-либо группа людей не сможет увидеть коммунизм коммунистическим взглядом, они тут же поделятся на классы, основываясь на том, что увидят.

В сложившейся системе общественного порядка марксистский социализм делает упор на имущественный конфликт, считая, что именно благодаря ему формируются мнения. В системе расплывчато определяемого рабочего класса он игнорирует имущественный конфликт как основу волнений, а в системе общества будущего имущественный конфликт, как и конфликт мнений, существовать перестанет. При сложившемся общественном порядке, возможно, чаще, чем это было бы при социализме, встречается, когда один человек проигрывает, если другой выигрывает. Однако на каждый случай, когда один должен проиграть, чтобы другой выиграл, есть бесконечные случаи, когда люди выдумывают конфликт из ничего, так как просто необразованны. При социализме, даже если вы исключили бы все случаи очевидного конфликта, частичный доступ каждого человека ко всей совокупности фактов все-таки создал бы конфликт. Социалистическое государство не может обойтись без образования, морали или гуманитарных наук, хотя, если исходить из строго материалистической базы, общественная собственность должна сделать их излишними. Коммунисты в России не насаждали бы свою веру с таким неослабевающим рвением, если бы мнение русского народа определялось исключительно экономическим детерминизмом.

Социалистическая теория человеческой природы, как и гедоническая расчетливость, является примером ложного детерминизма. И та, и другая теория предполагают, что инстинктивные склонности неизбежно ведут к определенному типу поведения. Социалист уверен, что эти склонности вытекают из экономических интересов класса, а гедонист – что они вытекают из желания получить удовольствие и избежать боли. Обе теории покоятся на наивном восприятии инстинкта, на взгляде, который Джеймс, хоть и несколько радикально, охарактеризовал как «способность действовать таким образом, чтобы достигать определенных целей без их прогнозирования и без предварительного обучения в искомой области»[123].

Сомнительно, чтобы такое инстинктивное действие в принципе присутствовало в общественной жизни человечества. Ведь, как писал Джеймс, «каждое инстинктивное действие у животного, обладающего памятью, после однократного повторения должно перестать быть „слепым“»[124]. Что бы ни было дано природой, врожденные склонности с самого раннего младенчества погружены в опыт, который определяет, что будет провоцировать эти склонности в качестве стимула. «Их начинает провоцировать, – считает Макдугалл, – не только восприятие объектов того рода, которые прямо активизируют врожденную склонность (естественные или врожденные стимуляторы), но даже мысли о такого рода объектах, а также восприятие объектов другого рода и мысли о них»[125].