Уолтер Липпман – Общественное мнение (страница 27)

На формирование характера человека оказывает влияние целый ряд практически неотделимых друг от друга факторов[109]. Основы анализа, скорее всего, еще сомнительны, как сомнительны были они в пятом веке до нашей эры, когда Гиппократ сформулировал гуморальную теорию, различая сангвинические, меланхолические, холерические и флегматические наклонности и приписывая их жидкостям (гуморам): крови, черной желчи, желтой желчи и слизи. Новейшие теории, которые можно найти у Кеннона[110], Адлера[111], Кемпфа[112], по-видимому, следуют тем же путем, анализируя связи поведения человека с его сознанием и физиологией. Но, несмотря на весьма усовершенствованную методику, вряд ли кто-то станет утверждать, что мы пришли к неопровержимым выводам, позволяющим отделить природу от воспитания, развести характеристики врожденные и приобретенные. Только та область, которую Джозеф Джастроу назвал «трущобами психологии», объясняет характер как зафиксированную раз и навсегда систему. Ей пользуются френологи, хироманты, гадалки, телепаты и некоторые профессора политологии. В таких работах вы все еще найдете утверждение, что «китайцы любят все разноцветное, а их брови сильно приподняты», а у «калмыков головы вдавлены сверху и выдаются по бокам, около органа, который формирует склонность к наживе, поэтому всеми признается склонность этой нации к воровству»[113]. Современные психологи часто рассматривают поведение взрослого человека как уравнение с рядом переменных, таких как сопротивление среде, подавленные желания разной степени зрелости и ясно выраженная личность[114]. Они позволяют нам предположить, хотя четко сформулированного понятия я еще не встречал, что подавление или контроль над желаниями фиксируется не во всем человеке, а в той или иной степени в его различных «Я».

Есть вещи, которые он не будет делать, считая себя патриотом, но будет их делать, когда не думает о себе как о патриоте. Существуют, вне всякого сомнения, зарождающиеся в детстве импульсы, которые в течение жизни никак не проявляются, за исключением случаев, когда они незаметно и опосредованно сочетаются с другими импульсами. И даже здесь мы не можем быть уверены, поскольку вытеснение вполне обратимо. Подобно тому, как психоанализ в состоянии поднять на поверхность какой-то скрытый импульс, то же самое могут сделать и ситуации социального взаимодействия[115]. Мы живем, не осознавая многих своих задатков, если наша среда типична и безмятежна, если не меняется то, что от нас ожидают встречающиеся на нашем пути люди. Зато, когда происходит нечто неожиданное, мы узнаем о себе много нового.

С помощью людей, которые на нас влияют, мы выстраиваем свои «Я». Эти «Я», в свою очередь, предписывают, какие импульсы (как они подчеркиваются, как направляются) подходят для конкретных типичных ситуаций, для которых у нас уже есть заученные установки. Для понятной ситуации существует характер, который управляет внешними проявлениями всего нашего существа. Убийственная ненависть, например, в мирной жизни держится под контролем. Ты можешь задыхаться от ярости, но – как родитель, ребенок, работодатель, политик – не должен это показывать. Вы и сами не хотели бы демонстрировать личность, источающую убийственную ненависть. Вы такое не одобряете, и окружающие вас люди тоже. Однако разразись война, и велика вероятность, что все, кем вы восхищаетесь, начнут оправдывать и убийства, и ненависть. Поначалу эти чувства вырываются весьма осторожно. На передний план выходят «Я», настроенные на истинную любовь к стране, а это именно то чувство, которое вы найдете у Руперта Брука[116], в речи сэра Эдуарда Грея[117] от 3 августа 1914 года и в обращении президента Вильсона к Конгрессу 2 апреля 1917 года. Война в реальной жизни все еще вызывает отвращение, и что она означает на самом деле, люди понимают постепенно. Ведь войны, которые были ранее, оставили после себя лишь искаженные воспоминания. В короткую фазу начала военных действий реалисты справедливо говорят, что народ еще спит, и успокаивают друг друга словами: «Подождем списков раненых и убитых». Постепенно желание убивать становится главным делом жизни, а все те черты характера, которые могли бы это желание смягчить, исчезают. Само желание становится главным, ему придают ореол святости, и постепенно оно выходит из-под контроля. Причем оно фокусируется не только на конкретном враге, которого большинство людей действительно видит во время войны; оно оборачивается против тех людей, вещей и идей, которые всегда были ненавистны. Ведь ненависть к врагу абсолютно законна, и ненависть к другим людям признается законной на основании грубейшей аналогии, которую, уже поостыв, мы посчитаем абсолютно надуманной. Нужно много времени, прежде чем удается подавить столь мощное желание, когда оно выходит из-под контроля. Именно поэтому, когда война фактически окончена, требуется время, требуются тяжелые усилия, чтобы успокоиться и начать решать проблемы установления мира мирным путем.

Современная война, по словам Герберта Кроли, является неотъемлемой частью политической структуры современного общества, тем не менее, согласно его идеалам, находится вне закона. Для гражданского населения не существует идеального кодекса поведения на войне, который есть у солдата и который когда-то предписывался рыцарям. У гражданского населения нет на этот счет никаких стандартов, за исключением тех, которые лучшие умеют выдумывать на ходу. Согласно тем стандартам, что есть у мирного населения, война – проклятье. И хотя она может оказаться необходимостью, к ней нельзя морально подготовиться. Нормы, правила и шаблоны существуют только у высших «Я», и когда приходится действовать, проявляя самые низменные личностные черты, это приводит к глубоким и серьезным расстройствам.

Одна из функций нравственного воспитания – взрастить черты характера, необходимые во всех ситуациях, в которых могут оказаться люди. Очевидно, что успех такого мероприятия зависит от искренности, с какой люди исследовали окружающую среду, и полученных в результате знаний. Поскольку в ложно воспринимаемом мире мы ложно воспринимаем и наши собственные характеры, соответственно мы ведем себя неправильно. Соответственно, моралисту придется выбрать: либо предложить модель поведения для каждого жизненного периода, какими бы тошнотворными они не были, либо гарантировать, что его ученики никогда не столкнутся с ситуациями, которые он не одобряет. Он должен либо в целом искоренить войну, либо научить людей ее вести, экономя душевные силы. Он должен либо упразднить экономику и кормить человека звездной пылью и росой, либо разобраться во всех ее хитросплетениях и предложить модели поведения, применимые в мире, где ни один человек не обеспечивает себя сам. Но все это господствующая нравственная культура обычно делать отказывается. В лучших своих проявлениях она робеет перед ужасной сложностью современного мира, в худших – просто трусит. Теперь уже не имеет большого значения, изучают ли моралисты экономику, политику и психологию, воспитывают ли моралистов социологи. Каждое поколение будет вступать в современный мир неподготовленным, если только людей не научат понимать, какой личностью нужно стать, учитывая проблемы, с которыми они, скорее всего, столкнутся.

Человек с наивным взглядом на личный интерес большую часть вышесказанного вообще не принимает во внимание. Он забывает, что и личность, и интерес тоже каким-то образом воспринимаются, и что чаще это происходит в соответствии с общепринятыми представлениями. Стандартное учение о личном интересе не учитывает познавательную функцию. Если упорно считать, что люди все воспринимают относительно себя, то можно забыть, что представления людей обо всем вокруг, включая себя, не врожденные. Они приобретенные.

Выходит, верно писал Джеймс Мэдисон в десятой статье сборника «Федералист»[118]: «у цивилизованных народов необходимо возникают интересы землевладельцев, интересы промышленников, интересы торговцев, интересы банкиров и многих других меньших по значению групп, разделяя общество на различные классы, которыми движут различные чувства и взгляды»[119]. Но если изучить статью Мэдисона поглубже, можно обнаружить нечто, что, на мой взгляд, проливает свет на инстинктивный фатализм, который иногда называют экономической интерпретацией истории.

Мэдисон ратовал за федеральную конституцию и «среди многочисленных преимуществ союза» указывал его «способность сокрушать и умерять разгул крамольных сообществ». Крамольные сообщества – вот что беспокоило Мэдисона. А причины их появления он прослеживал в «природе человека», где скрытые наклонности «хотя и в различной степени, вызывают действия, совместные с различными обстоятельствами гражданского общества. Страсть к различным мнениям касательно религии, правительства и тьмы других предметов, равно как различия в суждениях и в практической жизни, приверженность различным предводителям, добивающимся превосходства и власти, или лицам иного толка, чьи судьбы так или иначе привлекают умы и сердца, в свою очередь делят человечество на партии, разжигают взаимную вражду и делают людей куда более склонными ненавидеть и утеснять друг друга, чем соучаствовать в достижении общего блага. Предрасположение к взаимной вражде столь сильно в человеке, что даже там, где для нее нет существенных оснований, достаточно незначительных и поверхностных различий, чтобы возбудить в людях недоброжелательство друг к другу и ввергнуть их в жесточайшие распри. При этом самым обычным и стойким источником разгула крамолы всегда было неравное распределение собственности».