Уолтер Липпман – Общественное мнение (страница 21)
Уверенность насквозь пропитала американский стереотип, придала ему такую динамичность и чувственную остроту, такую способность мотивировать волю, такой эмоциональный интерес, такую согласованность с осуществляемой деятельностью, которая, согласно Уильяму Джеймсу, является характеристикой того, что мы считаем «реальным»[83]. Французы отчаянно цеплялись за общепринятый образ. А когда грубые географические факты не соответствовали их картине, они либо выбрасывали их из головы, либо придавали им нужную форму. Так, трудность, связанная с тем, что японцы находились от немцев в пяти тысячах миль, в какой-то мере преодолели сами немцы, которые более половины пути прошли к ним навстречу. К тому же предполагалось, что с марта по июнь 1918 года в Восточной Сибири будет действовать некая немецкая армия. Эта фантомная армия состояла из какого-то количества реальных немецких пленных, большего числа якобы существующих немецких пленных, но главным образом из заблуждения, что никакого пространства в пять тысяч миль на самом деле не существует[84].
Истинное представление о пространстве – дело непростое. Если я проведу на карте прямую линию между Бомбеем и Гонконгом и измерю это расстояние, это ничего не скажет мне о том расстоянии, которое придется преодолеть в пути. И даже если измерить фактическое расстояние, которое нужно пройти, все равно данных будет недостаточно, пока я не узнаю, какие корабли находятся в эксплуатации, когда они ходят, какова их скорость, могу ли я найти каюту и заплатить за нее. В практической жизни пространство – это вопрос возможности передвижения, а не геометрическая проблема. Если я еду на машине и спрашиваю, далеко ли до места назначения, то буду последними словами проклинать человека, сообщившего, что там всего три мили, но забывшего уточнить, что придется сделать крюк в шесть. Мне не легче, когда говорят, что идти пешком три мили; с таким же успехом можно сказать, что тут одна миля по прямой, как ворона летает. Я же не летаю, как ворона, и пешком не хожу. Мне нужно знать, что на машине ехать девять миль. И кстати не забудьте сообщить, что шесть из них – выбоины, грязь и лужи. Я считаю, что пешеход, который рассказывает сказки про три мили – зануда, а летчика, который заявил мне, что миля там всего одна, я даже вспоминать не хочу.
Когда проводят пограничные линии, возникают абсурдные проблемы из-за непонимания географии региона на практике. В соответствии с неким общим предписанием (похожим на самоопределение) политики в разное время чертили на картах линии, которые в реальности делили пополам фабрику или деревенскую улицу, или шли по диагонали через церковный неф или между кухней и спальней крестьянской избы. В стране, ориентированной на животноводство, рисовали границы, отделяющие пастбища от воды или пастбища от рынка, а в индустриальных странах железнодорожные станции от железных дорог.
Со временем, как и с расстоянием, все складывается тоже не лучшим образом. Типичный пример, когда человек с помощью до мелочей продуманного завещания пытается контролировать свои деньги и после смерти.
В любой конституции пункт о внесении поправок – хороший признак уверенности авторов в том, что их мнения дойдут до последующих поколений. Я полагаю, что в каких-то американских штатах существуют конституции, которые изменить практически невозможно. Писавшие их люди, наверное, имели весьма слабое представление о течении времени. Здесь и Сейчас для них были столь исключительно надежными, а Грядущее – столь туманно или ужасающе, что они смело заявляли, как жизнь должна течь после того, как они уйдут в мир иной. А поскольку текст конституции трудно изменить, максималисты, обладающие склонностью к неотчуждаемому имуществу, любили записывать всевозможные правила и ограничения, которые, учитывая покорное восприятие будущего, должны обладать не большим постоянством, чем обычный устав.
Наши мнения формируются в том числе в соответствии с нашим восприятием времени. Для одного человека какой-то общественный институт, существовавший на протяжении всей его сознательной жизни, входит незыблемой частью в мироздание, для другого такой институт – нечто преходящее. Время геологическое сильно отличается от биологического. Но самое сложное – это время социальное. Политику приходится действовать, исходя из какой-то чрезвычайной ситуации, или планировать на долгосрочную перспективу. Некоторые решения надо принимать, учитывая то, что произойдет в ближайшие два часа, другие – с учетом того, что произойдет через неделю, месяц, сезон, десятилетие, когда вырастут дети или даже дети детей. Способность верно определять, какой период времени следует учитывать при рассмотрении проблемы, составляет важную часть человеческой мудрости. Человек, который делать этого не умеет, – либо игнорирующий настоящее мечтатель, либо простой обыватель, который не видит дальше своего носа. Истинная шкала ценностей всегда учитывает относительность времени.
Отдаленный от нас период времени, как в прошлом, так и в будущем, следует хоть как-то осмыслить. Увы, по словам психолога Уильяма Джеймса, «промежуток времени свыше нескольких секунд уже нельзя считать непосредственным восприятием продолжительности для нашего сознания…»[85]. Самый долгий период, который мы ощущаем непосредственно, называется «обманчивым настоящим» и длится, согласно Эдварду Титченеру, около шести секунд. «Впечатления, которые мы получаем в течение этого периода времени, представляются нам все и сразу. Это позволяет воспринимать как изменения и происходящие события, так и неподвижные объекты. Восприятие настоящего дополняется его представлением. Через синтез чувственного восприятия с его отображением в памяти целые дни, месяцы и даже годы прошлого сводятся воедино к настоящему»[86].
В этом умозрительном настоящем яркость и достоверность впечатлений, по мнению Джеймса, пропорциональна количеству воспринимаемых различий. Так, скучный отпуск, в котором нечем заняться, тянется медленно, а в памяти останется очень коротким отрезком времени. Если человек занимается активной деятельностью, время летит быстро, но в воспоминаниях останется очень долгий временной отрезок. Вот что пишет Джеймс о связи между ощущаемым временем и временем воспринимаемым:[87]
«Есть все основания полагать, что по продолжительности временного отрезка, который можно интуитивно ощущать, и по дробности восприятия событий, произошедших за этот отрезок, существа могут сильно различаться. Карл Эрнст фон Бэр произвел интересные расчеты, заинтересовавшись, какой эффект могут иметь такие различия. Положим, мы были бы в состоянии за одну секунду отчетливо замечать 10 000 событий, а не еле-еле 10, как теперь[88]. Если при этом нашей жизни суждено обладать неизменным количеством впечатлений, она, возможно, была бы в 1000 раз короче. Мы должны жить меньше месяца и не узнать из личного опыта, например, о смене времен года. Если мы родимся зимой, то придется верить в существование лета, как сейчас мы верим в жару и влагу каменноугольной эры. Движения органических существ были бы столь медленными для нашего восприятия, что мы о них лишь догадывались бы. На небе застыло бы солнце, а луна почти не менялась. А теперь развернем гипотезу и предположим, что человек получает только одну тысячную часть из современных ощущений, следовательно, он и живет в 1000 раз дольше. Зима и лето пролетит для него за четверть часа. Однолетние кустарники будут вздыматься над землей и опускаться, словно бурлящие источники. Движения животных останутся для нас незаметны, как не замечаем мы движение пули и пушечного ядра. Солнце будет летать туда-сюда по небу, как метеор, оставляя за собой огненный след…».
Герберт Уэллс в «Очерках истории» любезно предпринял попытку наглядно представить «истинные пропорции исторического и геологического времени»[89]. По шкале, где с промежутками в три дюйма отмечено время от Колумба до нас, читателю придется пройти 55 футов, чтобы увидеть дату, когда появились наскальные рисунки пещеры Альтамира, 550 футов, чтобы увидеть ранних неандертальцев, и примерно милю до последних динозавров. Более или менее точная хронология начинается только после 1000 года до нашей эры. В то время «Саргон Древний, правитель шумеро-аккадской империи был лишь давним воспоминанием… более давним, чем воспоминания о Константине Великом в современном мире… Хаммурапи был уже тысячу лет как мертв… И тысячу лет назад в Англии построили Стоунхендж…». Уэллс писал об этом с определенной целью. «За короткий период в десять тысяч лет группы людей (в которые те объединялись) выросли из небольших, состоящих из семей племен ранней культуры неолита до современных обширных по территории империй – обширных, но все же слишком маленьких и раздробленных». Изменив временную перспективу современных проблем, Герберт Уэллс надеялся изменить и моральную перспективу. Но любая попытка измерить время астрономически, геологически, биологически максимально сокращает настоящее, поэтому не «более истинна», чем то, что можно увидеть в микроскоп. Саймон Струнски верно пишет: «если Уэллс размышляет о подзаголовке „Вероятное будущее человечества“, он вправе просить для выработки решения сколько угодно веков. А если он рассчитывает спасти западную цивилизацию, пошатнувшуюся под влиянием Первой мировой войны, ему придется ограничиться одним-двумя десятилетиями»[90]. Все зависит от практической цели, под которую вы подстраиваете свою единицу измерения. Есть ситуации, когда временную перспективу необходимо расширить, а есть ситуации, когда ее нужно сократить.