Уолтер Липпман – Общественное мнение (страница 22)

Человек, который говорит, что голодная смерть пятнадцати миллионов китайцев не имеет значения, поскольку через два поколения рождаемость компенсирует потери, такой временной перспективой оправдывает свое бездействие. Человек, который доводит до нищеты здорового молодого человека, не способного преодолеть сиюминутные материальные трудности, упускает из виду продолжительность жизни нищего. Люди, которые ради мира здесь и сейчас готовы подкупить агрессивную империю, потакая ее аппетиту, таким лицемерным подношением лишили мирной жизни своих детей. Люди, не готовые мириться с беспокойным соседом, которые хотят все решить окончательно и бесповоротно, в не меньшей степени становятся жертвами выбранного пути.

При решении почти каждой социальной проблемы нужно правильно рассчитать время. Положим, речь идет о древесине. Какие-то деревья растут быстрее других. Тогда при разумной политике управления лесными ресурсами следует возмещать количество каждого вида и возраста, вырубленного за сезон, за счет повторной высадки. Насколько верен расчет, настолько экономно получается обращаться с ресурсами. Срубать меньше – расточительство, а больше – полноценная эксплуатация. Но может, скажем, возникнуть потребность в хвойных породах для строительства военных самолетов, и тогда годовой план придется перевыполнить. Хорошее правительство возьмет на себя обязательство в будущем восстановить баланс.

В случае с углем работает иная теория, поскольку, в отличие от дерева, он образуется в рамках геологического времени. К тому же его запасы ограничены. Поэтому, чтобы проводить правильную социальную политику, необходимо произвести сложный расчет имеющихся мировых запасов, перспектив промышленности, скорости расхода и возможностей экономии угля, а также наличия альтернативных видов топлива. Готовые расчеты следует увязать с идеальной нормой, включающей время. Предположим, инженеры пришли к выводу, что существующие запасы топлива истощаются с определенной скоростью, и в отсутствие новых месторождений в какой-то момент придется сокращать производство. В таком случае нам предстоит решить, насколько мы готовы стать бережливыми, чтобы не грабить будущее поколение. Но о каком поколении мы будем думать? О внуках? О правнуках? Возможно, мы решим рассчитывать на сотню лет, полагая, что века хватит, чтобы в случае явной необходимости открыть альтернативные виды топлива. Эти цифры, конечно, гипотетические. Тем не менее мы должны все обосновать. И найти место социальному времени в общественном мнении.

Давайте представим несколько иной случай: договор между городом и трамвайной компанией. Компания заявляет, что не станет инвестировать деньги, пока ей не будет предоставлена монополия на главную магистраль на девяносто девять лет. В сознании людей, выдвигающих такое требование, девяносто девять лет – это очень долго, это значит «навсегда». Однако, положим, есть основания считать, что трамвайные вагоны, которые приводит в движение центральная электростанция и которые движутся по железнодорожным путям, через двадцать лет устареют. В таком случае заключать такой контракт очень недальновидно, ведь вы фактически обрекаете будущее поколение на перевозку третьесортным транспортом. Если городские чиновники заключают такой контракт, значит, они просто не понимают, что такое девяносто девять лет. Лучший выход – дать компании субсидию, чтобы она привлекла капитал, а не стимулировать инвестиции, потакая ложному чувству вечности. Ни один чиновник, ни городской, ни в компании, говоря о девяноста девяти годах, на самом деле не воспринимает это время.

История, в ее народном понимании, – вот где легко проявляется путаница во времени. Например, для обычного англичанина поведение Кромвеля, нарушение Акта об унии, голод 1847 года – это все обиды, которые вынесли люди, давно умершие, и совершили их давно умершие субъекты, с которыми ни один живой человек, ирландец или англичанин, никак не связан. Но в сознании патриотически настроенного ирландца те же события произошли как будто вчера. Его память напоминает одну из исторических картин, где Вергилий и Данте сидят рядом и разговаривают. Эти перспективы и ракурсы создают между народами значительную преграду. Человеку одной культуры очень трудно помнить, что актуально для другой. Почти ничего из того, что считается историческими правами или историческими ошибками, нельзя назвать по-настоящему объективным взглядом на прошлое.

Возьмем, к примеру, франко-германский спор о земле Эльзас-Лотарингии. Все зависит от исходной выбранной вами даты. Если начать с племен рауреков и секванов, то земли исторически являются частью Древней Галлии. Если предпочитаете время Генриха I, то это исторически территория Германии. Если взять 1273 год, она принадлежит Австрии. Если отсчитывать от 1648 года и Вестфальского мира, то большая часть земель – французская, а если взять Людовика XIV и 1688 год, то французам принадлежит почти все. Используя в качестве аргумента историю, вы скорее всего выберете те даты, которые подтверждают ваше представление о том, что следует сейчас делать.

Аргументы в отношении рас и национальностей часто выдают тот же субъективный и произвольный взгляд на время. Во время войны подкрепляемая сильнейшими эмоциями разница между «тевтонцами», с одной стороны, и «англосаксами» и французами, с другой, всеми считалась непреложной. Словно эти народы всегда были противниками. Хотя еще поколение назад некоторые историки, например, Эдуард Фримен, подчеркивали общее германское происхождение западноевропейских народов, а этнологи наверняка настаивали бы на исторической общности немцев, англичан и большей часть французов. Общее правило звучит так: если тебе нравятся современные люди, идешь по ветвям к стволу, если не нравятся, утверждаешь, что отдельные ветви – это отдельные стволы. В первом случае вы сосредотачиваетесь на том временном периоде, когда народы были едины. Во втором случае – на периоде, после которого они стали отличаться. Соответствующий нужному умонастроению взгляд и принимается за «истину». Корректной разновидностью предложенной версии является генеалогическое древо. Обычно какая-то одна пара назначается начальным звеном, пара, связанная, если возможно, с каким-то важным событием, например, с норманнским завоеванием. Но в генеалогических схемах прослеживается еще более глубокое предубеждение. Если женская линия ничем особенно не примечательна, то потомство прослеживается по мужской. Дерево в целом мужское. А женщины просто появляются на нем в разные периоды: так пчелы, перелетая, натыкаются на старую яблоню.

Самое неопределенное и призрачное время – это будущее. Всегда есть искушение перепрыгнуть через необходимые шаги в последовательности действий, и мы, движимые надеждой или сомнением, преувеличиваем или преуменьшаем время, которое требуется, чтобы завершить ту или иную часть процесса. С этой проблемой сопряжено и обсуждение роли, которую должны играть наемные работники в управлении промышленностью. Ведь слово «управление» описывает множество функций[91]. Какие-то функции не требуют обучения, другие требуют небольшой подготовки, а иные придется постигать всю жизнь. И по-настоящему разумная программа демократизации промышленности должна основываться на соответствующей временной последовательности, когда понимание и принятие ответственности идет параллельно с программой производственного обучения. План внезапно установить диктатуру пролетариата является попыткой вычеркнуть из общего процесса время (которое мешает) на подготовку, а нежелание разграничивать функции – попытка отрицать, что человеческие способности меняются с ходом времени. Примитивные представления о демократии, например, ротация должностей и презрение к экспертам, на самом деле не что иное, как старый миф о том, что Богиня Мудрости появилась из чела Юпитера сразу зрелой и во всеоружии. Люди считают, что тому, на что уходят годы обучения, вообще не стоит учиться.

Всякий раз, когда в качестве основы для проводимой политики используют фразу «отсталый народ», понятие времени оказывается решающим элементом. В Соглашении Лиги Наций[92] говорится, например, что «характер мандата должен различаться в зависимости от стадии развития народа» и некоторых других факторов. Далее следует, что некоторые сообщества «достигли такой стадии развития», когда их независимость может быть временно признана при условии предоставления совета и помощи «до тех пор, пока они не смогут существовать самостоятельно». То, как страны-мандатарии и подмандатные страны представляют себе этот период, сильно повлияет на их отношения. Например, в случае с Кубой мнение американского правительства практически совпало с мнением кубинских патриотов, и, хотя не обошлось без проблем, это прекрасный исторический пример того, как сильные державы обращались со слабыми. Но чаще оценки происходящего в истории не совпадали. Когда жители империй (неважно, что при этом заявлялось публично) были глубоко убеждены, что примитивность отсталых народов столь безнадежна, что не стоит даже пытаться помогать, или столь выгодна, что помогать нежелательно, своей позицией они отравили мир во всем мире. Встречались случаи, очень редкие, когда правящая власть видела в отставании необходимость создать программу развития, программу с ясными и понятными стандартами и опорой на конкретные временные рамки. Гораздо чаще, причем так часто, что это, похоже, стало правилом, отсталость считалась объективным и неизменным признаком неполноценности, а любая попытка преодолеть свою отсталость воспринималась как бунт. На примере расовых войн мы можем проследить результат своей неспособности понять, что время постепенно сотрет из сознания негров рабскую мораль, и основанная на ней социальная адаптация начнет разваливаться.