Уолтер Липпман – Общественное мнение (страница 23)

Сложно рисовать в голове будущее, которое не подчинялось бы современным целям, не уничтожало бы все, что не позволяет сбываться нашим желаниям, или не увековечивало все то, что стоит между нами и нашими страхами.

Сводя воедино наши общественные мнения, мы не только должны представить пространство больше, чем можем увидеть своими глазами, и времени больше, чем можем ощутить, но мы должны описать и оценить больше людей, больше действий и больше вещей, чем в состоянии посчитать или в красках представить. Нам приходится кратко характеризовать и делать общие выводы. Приходится выбирать какие-то образцы и считать их типичными.

Выбрать более-менее приличный образец из большого класса предметов крайне непросто. Проблемой выбора занимается наука под названием статистика, и это очень трудное дело для человека, чьи математические знания примитивны. Мои же – несмотря на полдюжины руководств (когда-то я искренне считал, что их понял) – в принципе не подают признаков жизни. Все эти учебники заставили меня лишь чуть лучше осознать, как трудно классифицировать и выбирать образцы.

Некоторое время назад группа социальных работников из английского Шеффилда захотели точно сказать, каков интеллектуальный багаж у рабочих города. И обнаружили, как случается со всеми нами в тот момент, когда мы отказываемся принимать свое первое впечатление за истину, что перед ними масса сложностей. Они использовали анкету с большим количеством вопросов, которые, предположим, должны были честно проверить умственные способности англичанина, ведущего городской образ жизни. Тогда в теории эти вопросы следовало задать каждому члену рабочего класса. Но узнать, кто является рабочим классом, не так-то просто. Сделаем еще одно предположение о том, что эта информация известна по переписи населения. Тогда нужно было опросить примерно 104 000 мужчин и 107 000 женщин, которые могли своими ответами оправдать или опровергнуть расхожее мнение о «невежественных рабочих» или «образованных рабочих». Однако опросить двести тысяч людей – просто немыслимо.

Поэтому социальные работники проконсультировались с выдающимся статистиком, профессором Боули, и тот сказал, что нужная выборка включает не менее 408 мужчин и 408 женщин.

Согласно математическим выкладкам, отклонение от результата при подсчете было бы не больше, чем 1 к 22. Предстояло опросить по крайней мере 816 человек, прежде чем делать выводы о среднем рабочем. Но как найти этих людей?

«Мы могли бы собрать сведения о рабочих, с которыми кто-то из нас общался ранее. Мы могли бы обратиться за помощью к филантропам, дамам и господам, которые поддерживали контакты с определенными группами рабочих через клубы, миссионерские организации, больницы, храмы, населенные пункты. Увы, результаты при использовании такого метода были бы абсолютно бесполезны. Отобранные на таком основании люди не выступали бы представителями „среднестатистических рабочих“. Они представляли бы лишь узкий круг лиц». Правильный способ добраться до «объектов» исследования (и мы твердо придерживались этой стратегии ценой огромных временных и трудозатрат) – это выйти на рабочего каким-нибудь «нейтральным» или «случайным», «непреднамеренным» способом. Исследователи так и поступили.

В результате был получен однозначный вывод, что согласно классификации и по данным анкетирования среди 200 000 рабочих Шеффилда «около одной четверти» были «хорошо образованы», «приблизительно три четверти» были «недостаточно образованы», а «около одной пятнадцатой» были «плохо образованы».

Сравните этот добросовестный и педантичный метод формирования мнения с нашими обычными суждениями о группах людей: о непостоянных ирландцах, логичных французах, дисциплинированных немцах, невежественных славянах, честных китайцах и неблагонадежных японцах. Все подобные обобщения основаны на примерах, но выборка самих примеров статистически несостоятельна. Так, работодатель будет оценивать труд по самому недисциплинированному или самому послушному работнику из тех, кого знает. А многие радикальные группировки посчитают такого человека средним представителем рабочего класса. У какого количества женщин взгляд на «проблему прислуги» не более чем отражение их личных отношений со слугами? Человек, мыслящий поверхностно, склонен выхватить один пример (или случайно на него наткнуться), который поддерживает или опровергает личные предубеждения, и сделать на этой основе вывод о целом классе объектов.

Но когда люди отказываются причислять себя к тому классу, к которому мы их причисляем, возникает большая путаница. Если бы они занимали отведенное им место, намного легче было бы делать прогнозы. Хотя в действительности такая фраза, как, например, «рабочий класс» описывает лишь часть людей и в небольшой промежуток времени. Когда вы называете рабочим классом всех людей с доходом ниже определенного уровня, несложно предположить, что помещенные в эту группу будут вести себя в соответствии с вашим стереотипом. Вот только вы не знаете точно, кто эти люди. Рабочие фабрики и шахтеры более-менее подходят, а сельскохозяйственные рабочие, крестьяне, уличные торговцы, мелкие лавочники, клерки, слуги, солдаты, полицейские, кочегары? Они уже выпадают из обозначенных критериев. Взывая к «рабочему классу», есть риск сосредоточить внимание на двух или трех миллионах более-менее убежденных профсоюзных активистов и видеть в них трудящихся. Остальным семнадцати или восемнадцати миллионам автоматически приписывается точка зрения организованного ядра. Чрезвычайной ошибкой было в 1918–1921 годах вменить британскому рабочему классу точку зрения, выраженную в резолюциях Конгресса профсоюзов или в написанных интеллигенцией брошюрах.

Одновременно с реальным движением рабочих существует выдуманная концепция рабочего движения, когда представленная в идеальном свете масса людей движется к идеальной цели. Эта выдуманная концепция ориентирована на будущее. В будущем возможное почти неотличимо от вероятного, а вероятное от достоверного.

Если будущее видится весьма отдаленным, человек своей волей может превратить то, что ему представляется, в то, что весьма вероятно произойдет, а то, что вероятно, в то, что произойдет обязательно. Джеймс назвал это лестницей веры и написал, что «это склон доброй воли, на котором обычно стоят люди при решении важных жизненных вопросов»[93].

1. Нет ничего абсурдного, ничего противоречивого в том, что определенный взгляд на мир является истинным.

2. Он мог бы быть истинным при определенных условиях.

3. Он может быть истинным даже сейчас.

4. Ему положено быть истинным.

5. Ему следует быть истинным.

6. Он должен быть истинным.

7. Он будет истинным, по крайней мере, для меня.

И, как он добавил в другой работе, «такое действие в некоторых особых случаях может превратить его [определенный взгляд на мир] в итоге в надежную истину»[94]. Тем не менее Джеймс больше других настаивал: пока мы понимаем, как это сделать, не следует подменять целью точку отсчета, не следует приписывать настоящему то, что благодаря мужеству, усилиям и мастерству можно будет создать в будущем. И все же, несмотря на азбучность упомянутой истины, ей трудно следовать, поскольку всех нас мало обучали, как делать правильную выборку.

Если мы верим в истинность чего-то, то почти всегда можем подобрать соответствующий пример или найти того, кто с нами согласен. Чрезвычайно трудно поступить иначе, когда конкретный факт иллюстрирует надежду на нужную оценку этого факта. Когда при встрече первые шесть человек с нами соглашаются, нелегко вспомнить, что, возможно, все они читали за завтраком одну и ту же газету. Однако не рассылать же анкеты 816 случайным участникам опроса каждый раз, когда мы хотим оценить вероятность какого-то события! Имея дело с огромной массой фактов и действуя, исходя из первого, поверхностного впечатления, сложно подобрать верные примеры.

А когда мы пытаемся сделать шажок вперед и поискать причины и следствия событий невидимых и запутанных, есть угроза попасть в ловушку случайного мнения. В общественной жизни мало серьезных проблем, где причина и следствие очевидны сразу. Они не очевидны даже для ученых, посвятивших годы жизни, например, изучению экономических циклов, динамики цен и заработной платы, миграции и ассимиляции народов или дипломатических целей иностранных держав. Тем не менее мы все должны сформировать по этим вопросам свое мнение; неудивительно, что наиболее распространен вывод, основанный на интуиции, post hoc ergo propter hoc[95].

Чем менее тренирован ум, тем легче он приходит к мысли, что две вещи, которые одновременно привлекают его внимание, находятся в причинно-следственных связях. Мы уже подробно останавливались на том, как что-то привлекает наше внимание. Мы увидели, что на пути получения информации есть преграды, а источники информации ненадежны. Мы осознали, что наши представления серьезно контролируются нашими стереотипами, и что доступные нашему разуму сведения попадают под действие разных иллюзий: престижа, морали, пространства, времени и выборки. А теперь нужно подчеркнуть, что, помимо всего этого, формирование общественного мнения усложняется еще больше, поскольку в череде событий, на которые мы смотрим сквозь призму стереотипов, мы охотно принимаем последовательность или параллелизм за причинно-следственную связь. Чаще всего это происходит, когда две появившиеся одновременно идеи пробуждают одно и то же чувство. Если идеи встречаются, то, скорее всего, вызывают одно и то же чувство. Но они могут и не встретиться. Тогда связанное с одной из идей сильное чувство, скорее всего, проберется в каждый уголочек памяти и извлечет оттуда хоть что-то примерно похожее. Оттого все, что доставляет боль, стремится в одну причинно-следственную систему, а все приятное – в другую.