Уолтер Липпман – Общественное мнение (страница 20)
Приехавшие на Парижскую мирную конференцию итальянцы считали город Фиуме итальянским. То есть это был не просто какой-то город, который неплохо было бы включить в состав итальянского королевства. Он уже был итальянским. Они видели лишь то, что в законных границах города большинство проживающего там населения составляли итальянцы.
Американские делегаты, повидавшие больше итальянцев в Нью-Йорке, чем в Фиуме, и при этом не считая Нью-Йорк итальянским, считали город портом центральной Европы. Они прекрасно видели, что в пригородах живет много югославов, и в целом знали о неитальянской глубинке. В результате итальянцы хотели получить объяснения относительно такой несговорчивости американцев. Они их и получили – в виде слухов, которые поползли неведомо откуда. Якобы какой-то влиятельный американский дипломат влюбился в югославскую девушку. Ее видели там-то… его видели там-то… В Версале недалеко от бульвара. … где вилла с большими деревьями…
Весьма распространенный способ оправдать действия оппозиции. Такие обвинения (когда они принимают вид совсем уж явной клеветы) редко доходят до газетных и журнальных страниц, и какому-нибудь Рузвельту, быть может, придется ждать годы, а Гардингу – месяцы, прежде чем удастся взять вопрос в свои руки и прекратить все перешептывания. Людям публичным приходится терпеть ужасное количество отравляющей жизнь клеветы, которую распространяют в клубах, за обеденным столом, в будуарах. Ее повторяют снова и снова, добавляют детали, над ней посмеиваются, ею наслаждаются. Хотя такого рода вещи, полагаю, в Америке встречаются не так часто, как в Европе, все же редко о каком американском чиновнике не злословят за его спиной.
Из своих оппонентов мы делаем злодеев и заговорщиков. Если немилосердно взлетели цены, значит, сговорились перекупщики. Если газеты искажают новости, значит, капиталисты плетут заговор. Если у богатых слишком много денег, значит, наворовали. Если проиграны напряженные выборы, значит, электорат коррумпирован. Если государственный деятель делает то, что вам не по душе, значит, его подкупили, или кто-то позорно им манипулирует. Если рабочие затеяли смуту, значит, они жертвы пропаганды, и не обошлось без тайной организации.
Если вы не можете наладить производство самолетов в достаточном количестве, значит, поработали шпионы. Если в Ирландии возникли проблемы, значит, работает золото немцев или большевиков. А если в поисках заговоров вы сойдете с ума, то в любой забастовке, в плане Пламба[78], в ирландском восстании, в массовых волнениях мусульман, возвращении короля Константина[79], в создании Лиги Наций, в беспорядках в Мексике, в движении за сокращение вооружений, а еще в воскресных фильмах, коротких юбках, в уклонении от сухого закона и в отстаивании неграми своих прав вы увидите отголоски грандиозного заговора, спланированного Москвой, Римом, масонами, японцами или сионскими мудрецами.
10. Выявление стереотипов
Опытные дипломаты, вынужденные разговаривать с воюющими народами, научились использовать большой репертуар стереотипов. Они имели дело с ненадежным альянсом стран, каждая из которых продолжала воевать только благодаря отточенному руководству. Рядовой солдат и его жена, самоотверженные герои, проявляющие такое мужество, какое даже в летописях не встретишь, все же были недостаточно доблестными, чтобы радостно идти навстречу смерти ради будущего цивилизации. А именно эту идею и продвигали министерства иностранных дел разных держав. Немногие солдаты добровольно желали зайти на Ничью Землю, чтобы заполучить для союзников порты и шахты, скалистые горные перевалы и деревни.
В одной из стран случилось так, что партия войны, контролировавшая министерство иностранных дел, высшее командование и большую часть прессы, заявила претензии на территорию некоторых соседей. Люди образованного сословия назвали эти земли Великой Руританией[80] и причислили к разряду истинных руританцев Киплинга, Трейчке[81] и Мориса Барреса[82]. Но сия грандиозная идея не вызвала энтузиазма за границей. В итоге, прижимая к сердцу – как выразился придворный стихотворец – прекраснейший цветок руританского гения, политики Руритании продолжили деятельность в духе «Разделяй и властвуй» и поделили желаемые территории на сектора. В каждом секторе они апеллировали к тому стереотипу, который союзник (или несколько союзников) не мог отбросить, поскольку сам хотел его использовать, чтобы заручиться одобрением людей и получить желаемое.
Первый сектор занимал горный регион, населенный крестьянами из других стран. Руритания затребовала эту территорию, чтобы замкнуть естественную географическую границу. Если достаточно долго фокусироваться на невыразимой ценности природного наследия, то пришлые крестьяне растворялись словно дым, и на виду оставался лишь горный склон. Следующий сектор, заселенный руританцами, был вновь присоединен согласно принципу, что ни один народ не должен жить под властью чужестранцев. Затем пришел черед большого торгового города, где жили не руританцы; впрочем, до восемнадцатого века он входил в Руританию, поэтому был аннексирован по принципу исторического права. Далее располагалось богатое месторождение полезных ископаемых, принадлежащее иностранцам и разрабатываемое ими же; исходя из принципа возмещения ущерба, его также присоединили к Руритании. За этим месторождением раскинулась территория, на 97 % населенная людьми другой национальности, исторически никогда не входившая в состав Руритании. Но одна из провинций, вошедших в состав Руритании, раньше торговала на рынках этой территории, и высший класс был руританским. Сработал принцип культурного превосходства и необходимости защиты цивилизации, и земли были отчуждены. Наконец, оставался порт, полностью отрезанный от Руритании географически, этнически, экономически, исторически и чуждый ее традициям. Порт присоединили в связи с нуждами государственной безопасности.
В договорах, последовавших за завершением Первой мировой войны, немало примеров такого рода. Я не имею в виду, что, исходя из таких принципов, можно было системно перекроить всю Европу. Наоборот, я уверен, что это не так. Само применение этих принципов, пафосных, высокопарных и не терпящих возражений, означало, что духом примирения и не пахло. В тот момент, когда вы начинаете обсуждать фабрики, шахты, горы или даже политическую власть, приводя их как совершенные примеры того или иного неизменного принципа, вы не доказываете истину, вы начинаете сражаться. Этот неизменный принцип отсекает все возражения, изолирует проблему от истоков и контекста и вызывает в вас сильные эмоции, подходящие этому принципу, но совершенно неуместные в отношении доков, складов и недвижимости. Причем, начав с таким настроем, вы не сможете остановиться. Возникает серьезная опасность. Чтобы с ней справиться, вы должны прибегнуть к еще более абсолютным и жестким принципам – ради защиты того, на что могут напасть. А затем придется защищать оборону, возводить буферы, потом буферы для тех буферов, пока дело не запутается настолько, что вроде бы уже лучше воевать (менее опасно), чем продолжать болтовню.
Обнаружить, что какой-то стереотип абсолютно ложен, помогают определенные подсказки. В случае с руританской пропагандой вышеупомянутые принципы так быстро друг на друга наслаивались, что несложно было проследить, как строилась аргументация. Ряд несоответствий в ней продемонстрировал, что для каждого сектора применяли тот стереотип, который полностью уничтожал бы факты, мешающие притязаниям на эту землю. Наличие подобных несовпадений часто помогает понять ситуацию.
Неспособность учитывать расстояния также вскрывает ложные стереотипы. Так, весной 1918 года множество людей, потрясенных выходом России из войны, потребовали «восстановления Восточного фронта». Война, как они ее себе представляли, шла на два фронта, и когда один из них исчез, его требовалось возобновить. Японская армия, незадействованная до этого времени, должна была заменить на фронте русскую. Но существовало одно непреодолимое препятствие. Между Владивостоком и восточной линией фронта, которые соединяла одна сломанная железная дорога, пролегало пять тысяч миль. Увы, это просто вылетело из головы энтузиастов. Их убежденность в необходимости восточного фронта была столь безгранична, а уверенность в доблести японской армии столь велика, что мысленно они перебрасывали эту армию из Владивостока в Польшу на ковре-самолете. Напрасно военные власти доказывали, что высадить войска на краю Сибири и добраться до немцев – две огромные разницы, с таким же успехом можно вскарабкаться из подвала на крышу небоскреба Вулворт-билдинг и считать, что достиг Луны.
Стереотипом в данном случае выступила война на два фронта. С тех пор, как люди стали представлять себе картины Первой мировой войны, Германия рисовалась им зажатой между Францией и Россией. Одно, а может, и два поколения стратегов жили с этим визуальным образом, считая его отправной точкой для всех своих расчетов. Почти четыре года любая карта военных действий, которую они видели, усиливала впечатление, что именно так должна вестись война. Когда дела приняли новый оборот, было нелегко разглядеть реальное положение вещей. Происходящее воспринималось сквозь призму стереотипа, и несогласующиеся с ним факты, например, расстояние от Японии до Польши, не осознавались. Интересно отметить, что американские власти отнеслись к новым фактам более трезво, чем французские. Отчасти потому, что (до 1914 года) у них просто не было заранее выработанного мнения о войне, которая велась на континенте, а отчасти потому, что американцы, поглощенные мобилизацией собственных сил, держали в голове картинку западного фронта (также являющуюся стереотипом), которая не позволяла им живо вообразить какие-то иные театры военных действий. Весной 1918 года такое видение американцев не могло конкурировать с традиционным французским представлением о войне, ведь пока американцы безгранично верили в свои силы, французов на тот момент (до Кантиньи и Второй Марны) раздирали весьма серьезные сомнения.