Уолтер Липпман – Общественное мнение (страница 19)

В современном мире гораздо более серьезным различием, чем любое различие в моральных нормах, является несоответствие в допущениях относительно фактов, к которым эти нормы применяются. Религиозные, моральные и политические постулаты не столь далеки друг от друга, как факты, принимаемые как данность их сторонниками. Поэтому при полезном обсуждении люди вместо сравнения идеалов пересматривают видение фактов. Правило, согласно которому следует поступать с другими так, как вы хотите, чтобы они поступали с вами, основано на вере в то, что человеческая природа едина. А заявление Бернарда Шоу о том, что не следует поступать с другими так, как вы хотите, чтобы они поступали с вами, потому что вкусы могут быть разными, основано на вере в то, что человеческая природа неоднородна. Принцип «конкуренция – жизнь торговли» состоит из целого свода предположений об экономических мотивах, производственных отношениях и функционировании конкретной системы торговли. Утверждение, что у Америки никогда не будет торгового флота, кроме как в частной собственности и управлении, предполагает некоторую доказанную связь между определенным видом получения прибыли и мотивами. Когда большевистский пропагандист оправдывает диктатуру, шпионаж и террор тем, что «всякое государство есть аппарат насилия»[76], – это всего лишь историческое суждение, истинность которого для некоммуниста отнюдь не самоочевидна.

В центре любого морального кодекса стоит картина человеческой природы, карта вселенной и своя версия истории. Нормы и правила этого кодекса применяются к (предполагаемой) человеческой природе, в (воображаемой) вселенной, после осознания (специфически понимаемой) истории. Но поскольку факты, касающиеся личности, окружающей среды и памяти, различаются, применения правил и норм культурного кода сложно назвать успешными. Теперь в любой свод моральных норм так или иначе нужно закладывать понимание человеческой психологии, материального мира и традиций. Но в сводах, на которые влияет наука, понятие представляет собой гипотезу, тогда как в сводах, которые без анализа приходят к нам из прошлого или всплывают из глубин сознания, понятие не гипотеза, требующая обоснования или опровержения, а просто выдумка, которая принимается без вопросов и обсуждений. В одном случае человек робок в своих убеждениях, поскольку знает, что они предварительны и неполны. В другом случае он догматичен, ведь основа его убеждений – полноценный миф. Моралист, который верит науке, понимает: пусть он и не знает всего, зато он стоит на пути к познанию хоть чего-то. Догматик, опираясь на миф, полагает, что разделяет дар всеведения, хотя не обладает критериями, по которым можно отличить истину от заблуждения. Ведь у мифа есть отличительная черта: истина и заблуждение, вымысел и правда, отчет и сказка располагаются в одной плоскости в плане доверия.

Выходит, не обязательно, что миф – ложь. Бывает, что он целиком правдив. Бывает, что он правдив лишь отчасти. Если он довольно долго влиял на поведение людей, то почти наверняка содержит много в корне верного. Чего в мифе точно нет, так это способности отделять истину от заблуждения. Ведь эта способность приходит только с осознанием того, что ни одно мнение (и его происхождение здесь не важно) не является идеалом, не требующим доказательства, что любое мнение – всего лишь чье-то мнение. Но на вопрос, почему фактические доказательства являются самой лучшей проверкой, ответа нет. Хотя, быть может, вы захотите проверить сам способ проверки.

Утверждение, что моральные нормы предполагают определенный взгляд на факты, можно легко доказать. Под термином моральные нормы я подразумеваю все их виды: личные, семейные, экономические, профессиональные, правовые, патриотические, интернациональные. В центре каждого вида находится набор стереотипов о психологии, социологии и истории. В наших нормативных сводах редко сохраняется один и тот же взгляд на человеческую природу, институты или традиции. Сравните, например, экономический и патриотический своды норм и правил. Представим, что идет война, и она, предположительно, коснется всех одинаково. Есть двое мужчин, партнеры в бизнесе. Один идет добровольцем, другой заключает контракт на поставки. Солдат жертвует всем, даже своей жизнью. Ему платят доллар в день, и никто не говорит, никто даже не верит, что если бы ему больше платили, то он и воевал бы лучше. Экономический мотив исчезает из его человеческой природы. Снабженец жертвует очень мало, ему выплачивают солидную по сравнению с затратами прибыль, и мало кто говорит или верит, что он стал бы производить боеприпасы в отсутствие экономических стимулов. Возможно, такое суждение несправедливо по отношению к этому человеку. Но суть в том, что принятый патриотический свод норм предполагает одну человеческую природу, коммерческий – другую. И, вероятно, эти своды (культурные коды) так сильно основаны на истинных ожиданиях, что, принимая определенные правила и нормы, человек склонен проявлять ту человеческую природу, которую требует этот конкретный код.

Вот почему так опасно делать обобщения относительно человеческой природы. Любящий отец может быть неприятным руководителем, искренним реформатором на муниципальном уровне и агрессивным патриотом за границей. Его семейная жизнь, деловая карьера, внутренняя и внешняя политическая деятельность основаны на совершенно разных представлениях об окружающих его людях и о том, как ему следует поступать. Представления различаются у одного и того же человека из-за разных кодов (сводов правил), сами коды несколько различаются у людей из одной и той же социальной группы, серьезно различаются между социальными группами, а между двумя нациями или людьми с разным цветом кожи могут различаться до такой степени, что между ними вообще нет ничего общего. Вот почему воюют люди с одинаковыми религиозными убеждениями. Частью их веры, определяющей поведение, является их особенный взгляд на факты.

Вот где эти коды, эти своды норм и правил столь искусно и столь повсеместно начинают формировать общественное мнение. Принято считать, что общественное мнение представляет собой моральное суждение о каком-то наборе фактов. Я же предлагаю считать, что при нынешнем уровне образования общественное мнение – это, прежде всего, нравоучительная трактовка определенных фактов с учетом разных кодов. Я уверяю, что модель стереотипов, лежащая в основе наших кодов, во многом определяет, какую часть фактов мы увидим и в каком свете. Поэтому, даже имея самые лучшие намерения, новостная политика журнала стремится поддержать политику редакционную. Поэтому капиталист видит один набор фактов и конкретные нюансы человеческой природы, причем видит их буквально, а социалист видит другой набор и другие нюансы. И именно поэтому каждый считает своего оппонента неразумным или испорченным, хотя на самом деле они отличаются лишь восприятием. А восприятие обусловлено разницей между капиталистической и социалистической моделью стереотипов.

«В Америке нет классов», – пишет один американский редактор. «История всех до сих пор существовавших обществ была историей борьбы классов», – гласит Манифест Коммунистической партии[77]. Если в вашей голове заложена система вышеупомянутого редактора, вы будете ясно видеть факты, ее подтверждающие, а противоречащие ей видеть смутно, не особенно стараясь в них разобраться. Если в вашей голове система коммунистическая, вы не только станете искать с редактором разные вещи, но и, если вдруг увидите одно и то же, будете смотреть на это под разным углом.

И поскольку моя система моральных принципов основана на моей личной трактовке фактов, человек, отрицающий мои моральные суждения или мою трактовку фактов, – неправильный, чуждый, опасный. Как я могу себе объяснить его позицию? А позицию противника всегда нужно объяснять, и последнее, что мы хотим услышать, – это то, что он видит другие факты. Такого объяснения мы избегаем, поскольку оно подрывает нашу уверенность в том, что мы видим эту жизнь ясно и во всей ее полноте. Только если мы привыкли признавать, что наше мнение – всего лишь частный опыт, воспринятый сквозь призму наших стереотипов, мы становимся по-настоящему терпимыми к оппоненту. В отсутствие такой привычки мы верим в абсолютизм собственного видения и, следовательно, в коварство любой оппозиции. Хотя люди готовы признать, что на какой-то «вопрос» могут быть два ответа, они не верят, что на какой-то «факт» можно смотреть с двух сторон. И не поверят в это до тех пор, пока полностью не осознают (пройдя долгий путь обучения критическому мышлению), насколько вторично и субъективно их понимание общества.

Когда два разных лагеря смотрят со своего ракурса и изобретают собственные объяснения увиденному, они не в состоянии друг другу искренне доверять. И если их модель в критический момент подходит под описание получаемого опыта, они больше не считают ее интерпретацией. Они считают ее «реальностью». Она, возможно, и не похожа на реальность, однако приводит к выводу, который соответствует реальному опыту. Я могу нарисовать, как путешествовал из Нью-Йорка в Бостон, прочертив прямую линию на карте. Аналогичным образом какой-то человек может представлять свой триумф как конец узкой и прямой дорожки. На дороге, по которой я на самом деле ехал в Бостон, могло быть много объездов, куча поворотов и перекрестков, а второго человека, весьма предприимчивого и смелого, наверняка ждало много труда и испытаний на его пути. Предположим, я доберусь до Бостона, а ему удастся добиться успеха, тогда линия в небе и прямая дорога будут служить готовыми планами. Но если у кого-то не получится проследовать по нашему маршруту, нам придется реагировать на претензии. Если мы при этом настаиваем, что планы верные, а оппонент их упорно отбраковывает, то вскоре мы станем считать его опасным дураком, а он нас – лжецами и лицемерами. Так мы постепенно рисуем портреты друг друга. Противник нам неприятен, поскольку не вписывается в нашу схему. К тому же он мешает. А так как сама схема основана в нашем сознании на неопровержимом факте, подкрепленном неопровержимой логикой, для этого человека нужно в ней найти хоть какое-то место. Но и в политике, и в производственных конфликтах ему редко находится место благодаря простому допущению, что он обозревал ту же реальность, просто видел ее с другой стороны, а такое признание пошатнуло бы всю систему.