Уолтер Липпман – Общественное мнение (страница 18)
Квалификация человека, какую сферу ни возьми, – это на самом деле увеличение количества аспектов, которые он готов обнаружить, плюс привычка не принимать в расчет ожидания. Там, где для невежды все одинаково, а жизнь – просто череда похожих событий, специалист увидит в каждом событии свою специфику. Для шофера, гурмана, ценителя, члена кабинета министров или жены профессора существуют очевидные различия и характеристики, совершенно не очевидные для человека случайного, который вдруг возьмется обсуждать автомобили, вина, полотна старых мастеров, республиканцев и преподавателей университета.
Но в сфере общественного мнения мало кто может выступать экспертом, покуда жизнь, как ясно показал Бернард Шоу, столь коротка. Экспертом можно быть лишь в отдельных темах. Даже среди профессиональных солдат, как мы поняли во время войны, есть специализация: искусные кавалеристы не обязательно умеют блестяще вести окопную войну или участвовать в танковой атаке. Правда, иногда скромный опыт в узкой сфере может преувеличить нашу стандартную привычку втиснуть в стереотипы все, что можно в них втиснуть, и отбросить куда-то в сторону, во тьму то, что не подходит.
Все, что мы считаем знакомым, мы склонны, при недостатке внимания, визуализировать с помощью уже имеющихся в сознании образов. Так, американский взгляд на прогресс и успех основан на определенной картине человеческой природы и общества. Именно такая человеческая природа и такое общество логично приводят к такому прогрессу, который считается идеальным. А затем, при попытке описать или объяснить действительно успешных людей и реально произошедшие события мы считываем в них качества, уже заложенные в стереотипах.
Эти качества были довольно наивно стандартизированы предыдущим поколением экономистов. Когда они решили описать тот общественный строй, в котором жили, то выяснилось, что словами это сделать невозможно по причине его сложной структуры. Тогда они сконструировали (как они искренне надеялись) упрощенную схему, по принципу и достоверности не так уж отличающуюся от детского рисунка коровы – эдакий параллелограмм с ногами и головой. На схеме был изображен капиталист, который старательно оберегал свой нажитый непосильным трудом капитал, предприниматель, который почувствовал общественно полезный спрос и построил фабрику, целый ряд рабочих, которые свободно заключали контракты (хочешь – заключай, не хочешь – не заключай), помещика и группы потребителей, покупающих на самом дешевом рынке те товары, которые доставят им наибольшее удовольствие, учитывая соотношение цена-качество. Модель работала. Люди, которых описывала эта модель, проживающие в мире, который предполагала эта модель, заведомо гармонично сотрудничали в книгах, где описывалась сама модель.
Эта чистой воды выдумка, используемая экономистами, дабы упростить ход своих мыслей, с разными корректировками и украшательствами, пересказывалась и продвигалась в массы и вскоре стала для широких слоев населения преобладающей экономической мифологией того времени. Она предоставила традиционное видение капиталиста, предпринимателя, рабочего и потребителя в обществе, которое, естественно, больше стремилось к достижению успеха, чем к его объяснению. Вокруг росли здания, копились банковские счета, и это доказывало, что стереотипное представление об устройстве мира оказалось верным. А тот, кто стал успешным и извлек из этого наибольшую выгоду, пришел к выводу, что он занимает свое место согласно своему предназначению. Неудивительно, что близкие друзья успешных людей, читая официальную биографию или некролог, вынуждены сдерживаться, чтобы не поинтересоваться, действительно ли об их друге составлен этот текст.
Те, кто являл собой пример прогресса, редко интересовались, идут ли они по пути, указанному экономистами, или свернули на какой-то другой, столь же заслуживающий доверия. А вот люди не столь успешные этим как раз интересовались. «Никто, – утверждает Уильям Джеймс[75], – не усматривает в обобщении больше, чем простирается его знание деталей». В крупных концернах промышленные магнаты видели памятники (своего) успеха, а их поверженные конкуренты – памятники (своей) неудачи. Соответственно, магнаты разъясняли меры экономии и достоинства крупного бизнеса, просили оставить их в покое, говорили, что они – первопричина процветания и развития торговли. Поверженные настаивали на расточительности и жестокости концернов и громко призывали министерство юстиции сделать бизнес более открытым. В одной и той же ситуации одна сторона видела прогресс, экономику и прекрасное развитие, а другая – реакционность, расточительство и ограничение торговли. Для доказательства обеих точек зрения напечатали кучу томов статистических данных, показывающих правду изнутри и снаружи, причем с разными деталями.
Когда система стереотипов закрепляется прочно, наше внимание привлекают те факты, которые систему поддерживают, и рассеивают те, что ей противоречат. Быть может, добрые люди видят так много причин проявить доброту, а злые люди – так много причин для злобы именно оттого, что они на это настроены. Можно смотреть на мир через розовые очки, а можно глядеть на него косо, с предубеждением. Но если, как однажды написал Филип Литтелл об одном выдающемся профессоре, мы смотрим на жизнь сквозь призму классовости, наши стереотипы о том, что из себя представляют лучшие люди и низшие классы, не будут иметь ничего общего с реальностью. Чуждое будет отторгнуто, то, что не вписывается в систему, пролетит мимо. Мы не замечаем того, что наши глаза не привыкли учитывать. Нас впечатляют лишь те факты, которые соответствуют нашей философии, и часто мы этого даже не понимаем.
Наша философия представляет собой более или менее организованный набор образов, призванный описывать мир, который мы не видим. Но не только описывать. Еще и давать ему оценку. Поэтому в стереотипах так много пристрастного, поэтому они наполнены симпатиями или неприятием, связаны со страхами, страстями, сильными желаниями, гордостью и надеждой. Все, что вызывает стереотипное представление, критически осмысливается с учетом подходящего чувства. Обычно вывод о том, что человек плохой, не вытекает из предварительного анализа, за исключением случаев, когда мы намеренно откладываем в сторону предрассудки. Мы просто видим, что человек плохой. Так мы видим росистое утро, застенчивую девушку, праведного священника, лишенного чувства юмора англичанина, опасного краснокожего, беззаботного цыгана, вальяжного индуса, хваткого уроженца Востока, мечтательного славянина, веселого ирландца, жадного еврея, стопроцентного американца. В повседневном мире так часто и судят, задолго до появления доказательств, и такое суждение уже включает вывод, который должен впоследствии подтвердиться доказательством.
Ни справедливость, ни милосердие, ни истина не являются частью такого суждения, поскольку сначала идет суждение, и лишь потом доказательство. Однако наличие народа без предрассудков, народа с совершенно нейтральным видением настолько немыслимо, что на таком идеале нельзя выстроить систему образования. Предубеждение можно заметить, можно проигнорировать, а можно переработать. Но пока люди, живущие не так долго, должны успеть подготовиться к общению с необъятной цивилизацией в рамках краткой школьной программы, им придется носить с собой образы этой цивилизации – и иметь предрассудки. Качество их образа мысли и действий будет зависеть от качества предрассудков: являются ли они дружественными по отношению к другим людям, к другим идеям, порождают ли они любовь к тому, что воспринимается как позитивное, а не ненависть к тому, что не включено в их понимание добра.
Моральный облик, хороший вкус и хорошие манеры сначала стандартизируют, а затем подчеркивают некоторые основные предрассудки. Приспосабливаясь к нашему культурному коду, мы приспосабливаем к нему и те факты, которые видим. С рациональной точки зрения, факты нейтральны по отношению к нашим взглядам, что правильно, а что нет. Что и как мы будем воспринимать на самом деле во многом определяют наши своды норм и правил.
Например, моральные нормы (коды) – это схема поведения, применимая в ряде типичных случаев. Вести себя согласно нормам и правилам значит служить той цели, которую они предполагают. А целью может быть воля Божья или воля царя, личное спасение в добром, стабильном, трехмерном раю, успех на земле или служение человечеству. Так или иначе, создатели культурного кода – свода норм и правил – выбирают некие типичные ситуации, а затем с помощью рассуждения или интуитивным путем выводят тип поведения, который приведет к указанной цели.
Как человек узнает, подходит ли его сложная ситуация под то, что имел в виду законодатель? Ему говорят: не убивать. Но если нападают на его детей, может ли он убить, чтобы предотвратить убийство? В Десяти заповедях нет такого пункта. Поэтому у каждого свода правил есть куча интерпретаторов, которые выводят более частные случаи. Предположим, законодатели решат, что человек вправе убить в целях самообороны. Следующий человек, оказавшийся в похожей ситуации, сомневаться будет не меньше: откуда он знает, что правильно понимает понятие «самооборона», или что не ошибается в оценке фактов, выдумав «нападение»? Возможно, он сам спровоцировал нападение. Но что тогда провокация? Именно такой сумбур поразил умы большинства немцев в августе 1914 года.