Уолтер Липпман – Общественное мнение (страница 17)
Американская версия прогресса вписалась и в экономическую ситуацию, и в картину человеческой природы, учитывая многофакторность и того, и другого. И направила необыкновенную степень драчливости, жажды наживы и власти в лоно продуктивной работы. Кроме того, до, быть может, последних лет, американский прогресс не подрывал инициативы активных членов сообщества. Они создали цивилизацию, которая дарит своим создателям более чем достаточное, на их взгляд, удовлетворение в работе, браке и игре. А дикое стремление одержать победу над горами, дикой природой, расстоянием и человеческой конкуренцией даже сделало некий вклад в развитие религиозного чувства, связанного с ощущением единства со вселенной и понимания цели мироздания. Модель оказалась столь успешной с точки зрения целого ряда идеалов, практического ее применения и результатов, что любые посягательства на нее расцениваются как антиамериканизм.
И все равно, эта модель описывает наш мир лишь отчасти и весьма нерациональным способом. Привычка думать о прогрессе как о «развитии» привела к тому, что многие аспекты окружающей среды просто не замечали. Имея перед глазами стереотипное понимание «прогресса», американцы в массе своей воспринимали лишь то, что соответствовало этому прогрессу. Они замечали, как растут города, но не видели, как расползаются трущобы. Они радостно приветствовали данные переписи, но не желали задумываться о перенаселенности. Они гордо подчеркивали, как идет развитие, но не замечали, что люди уезжают в города, покидая свою землю, не видели проблем ассимиляции у мигрантов. Они неистово расширяли производство, безрассудно нанося ущерб природным ресурсам. Они создавали гигантские корпорации, не налаживая производственных отношений. Они превратились в одну из самых могущественных стран на земле, не подготовив ни свои институты, ни свой разум к выходу на мировую арену. Они ввязались в Мировую войну, будучи морально и физически не готовыми, а потом вышли из нее с разбитыми иллюзиями и без нужных выводов.
Во время войны было явно заметно влияние положительных и отрицательных сторон американского стереотипа. Идея о том, что победу в войне можно обеспечить, бесконечно наращивая армию, бесконечно набирая кредиты, бесконечно строя корабли, бесконечно изготавливая боеприпасы и делая упор исключительно на этом, соответствовала традиционному стереотипу и привела к некоему физическому чуду[70]. Однако люди, наиболее подверженные влиянию этого стереотипа, не размышляли о том, каковы были плоды той победы, не задумывались о том, как еще их можно было получить. Поэтому цели не замечались или считались всем и так понятными, а победа мыслилась – согласно требованию стереотипа – исключительно как сокрушительная победа на поле боя. В Париже эта модель не вписалась в происходящее на самом деле. В мирное время еще можно бесконечно заменять маленькие вещи большими, а большие еще большими. На войне, когда вы одержали абсолютную победу, нельзя победить еще более абсолютно. Нужно сделать что-то по совершенно иной модели. И если такой модели нет, конец войны для вас принесет то же, что и для огромного числа хороших людей – разочарование в этом мрачном и тоскливом мире.
Это происходит в тот момент, когда стереотип уже точно расходится с фактами действительности, которые нельзя игнорировать. Такой момент наступает всегда, поскольку наши представления о том, как может развиваться ситуация, проще и тяжеловесней, чем фактический ритм жизненных событий. Следовательно, приходит время, когда «белые пятна» передвигаются с периферии восприятия к центру. Тогда, если не найдутся критики, достаточно смелые, чтобы забить тревогу, и лидеры, способные осознать перемены, вместо того, чтобы экономить усилия и создавать настрой, как это было в 1917 и 1918 годах, стереотип может подорвать усилия и развеять настрой людей, ослепляя их как тех, кто призывал к Карфагенскому миру[71] в 1919 году и сожалел о Версальском мирном договоре в 1921.
Слепо установленный стереотип не только отсеивает цензурой многое из того, что следует принимать во внимание, но когда в час расплаты он разбивается вдребезги, то тащит за собой в пучину и все то, что он мудро учитывал. Таково наказание, определенное Бернардом Шоу за свободную торговлю, свободную конкуренцию, естественную свободу, политику невмешательства и дарвинизм. Сто лет назад, когда Шоу, несомненно, выступал бы одним из самых рьяных защитников этих доктрин, он смотрел бы на них не так как сегодня, в полвека безверия[72]. Сегодня он считает их предлогом для того, чтобы «безнаказанно „обманывать другого человека“ в ситуации, когда любое вмешательство правительства, любая организация, кроме полицейской (которая защищает узаконенное мошенничество от кулаков), любая попытка привнести цель, замысел и расчет человека в этот промышленный хаос „противоречат законам политической экономии“».
В те времена Шоу, как один из инициаторов похода в райские кущи[73], увидел бы, что чем меньше правительство своими целями, замыслом и расчетом похоже на то правительство, в котором заседали дяди королевы Виктории, тем лучше. Он бы увидел, что не сильный обманывает слабого, а глупец обманывает сильного. Он увидел бы, как работают эти цели, замыслы и расчеты, препятствуя изобретательской и предпринимательской деятельности, препятствуя тому, что он сам безошибочно посчитал бы следующим шагом Творческой Эволюции.
Даже сейчас Шоу не слишком верит в способность любого известного ему правительства руководить, но в теории к политике невмешательства он повернулся спиной. Люди, которые перед войной мыслили наиболее прогрессивно, совершили аналогичный поворот против устоявшегося представления о том, что если вы дадите всем полную свободу, вдруг забьет ключом мудрость, и установится всеобщая гармония. Учитывая, что война явно продемонстрировала, как руководят всем происходящим правительства, прибегая к помощи цензоров, пропагандистов и шпионов, Робак Рамсден[74] и идеалы «естественной свободы» вновь были допущены в компанию серьезных мыслителей.
У этой цикличности присутствует одна общая черта. В любом наборе стереотипов есть описание момента, когда можно не предпринимать никаких усилий, а все произойдет само собой, согласно вашим пожеланиям. Стереотипное понимание прогресса, способное мотивировать людей на работу, почти полностью сводит на нет попытки решать, что это за работа и почему именно она. Согласно политике невмешательства, этому благословенному избавлению от тупого чиновничества, люди будут стремиться к уже предопределенной ранее гармонии путем спонтанного воспламенения своих душ. Согласно теории коллективизма, выступающей противоядием от циничного эгоизма, в марксистском ее понимании, предполагается экономический детерминизм, который поспособствует эффективному и мудрому руководству социалистических чиновников. Сильное правительство, строящее империализм как внутри страны, так и за ее пределами, превосходно осознавая цену беспорядка, убеждено, что важные вещи для тех, кто подчиняется, не скроешь от тех, кто управляет. Как видно, в каждой теории есть зона слепого автоматизма.
Такие зоны прячут какой-то факт, который при рассмотрении сдержал бы жизненный порыв, провоцируемый этим стереотипом. Если бы прогрессивному человеку пришлось спросить себя, как тому китайцу из анекдота, куда он потратит время, которое сэкономил, побив рекорд в беге… если бы стороннику политики невмешательства пришлось увидеть не только свободную и бурную энергию людей, но и заметить то, что некоторые люди называют человеческой природой… если бы коллективист сосредоточил свое внимание на проблеме чиновников в системе государства, а империалист осмелился бы усомниться в собственном озарении… вы бы увидели больше Гамлетов и меньше Генрихов Пятых. Другими словами, эти «белые пятна» не позволяют появиться тем образам, которые наряду с сопутствующими эмоциями могут вызвать у человека сомнения и утрату четкой цели. Следовательно, стереотип не только экономит время в сутолоке жизни и защищает наше положение в обществе, но и стремится уберечь нас от путаницы во взглядах, которая может появиться после попыток взглянуть на мир, как на нечто устойчивое и целостное.
9. Своды правил, коды и их противники
Любой, кто, стоя в конце железнодорожной платформы, ждал друга, вспомнит, как ошибочно принимал за него чужих людей. Форма шляпы, чуть схожая походка – и воображение рисовало живую и знакомую картинку. Так, спящему, если что-то рядом забренчит, почудится звон большого колокола, а стук молотка покажется ударом грома. Ведь совокупность существующих в нашей голове образов будет отзываться на стимул, который, скорее всего, напоминает сами вещи лишь отдаленно. При галлюцинациях такие образы могут наводнить все сознание. Они могут включаться в процесс восприятия, хотя я склонен полагать, что это чрезвычайно редкий и очень нетривиальный опыт, как, например, когда мы разглядываем, не моргая, какое-то знакомое слово или предмет, и тот постепенно перестает быть знакомым. Конечно, по большей части мы видим любое событие как комбинацию реального и ожидаемого. Небо для астронома совсем не то же самое, что для пары влюбленных. Страница сочинения Канта вызовет разные мысли у кантианца и у радикального эмпирика. Красавица-таитянка в глазах своего кавалера с родины выглядит лучше, чем в глазах читателей журнала «National Geographic».