Ульяна Верховская – Город мёртвых птиц (страница 7)
– Нет, что вы, откуда бы им было бы взяться? – кротко спросила Дульсемори.
– Тебя не отправляли в пансионат?
– Нет, – грустно покачала головой девочка.
– Что ж, надо полагать, мистер Шварцзиле такой же противник женского образования, как и мой муж! – заметила Лизелла. – Я тоже сама учу своих дочерей!
– Мы с ним так похожи, наверное, мистер Смаугер очень приятный джентльмен! – не к месту ввернул Шварцзиле.
– Только он намного приятнее вас! – заметил полковник и добродушно рассмеялся.
Все последовали его примеру.
– Я совершенно необразованна, слишком глупа для этого! Кроме языков, в мою бедную голову не укладываются никакие знания! – виновато проговорила Астонция.
– Для такой очаровательной юной леди это скорее достоинство, чем недостаток! – улыбнулся лорд Джордж. – Особенно если у неё имеется достаточное приданное. – И он бросил многозначительный взгляд в сторону Шварцзиле.
– А ещё я слишком застенчива, чтобы с кем-то сдружиться по-настоящему.
На этих словах отец Моррисон иронически улыбнулся, но этого никто не заметил.
– Да вы просто кладезь добродетелей, юная леди! – рассмеялся лорд. – Вы станете герцогиней, не меньше! Есть ли у вас какой-нибудь приятный талант?
– Лорд Джордж, вы говорите сущие глупости! – воскликнула миссис Олигем, бросив при этом в его сторону кокетливый взгляд.
– Астонция великолепно поёт! – вставил мистер Шварцзиле.
– Так пусть тогда она споёт нам! – предложила Лизелла. – Моя Джанетта отлично играет на фортепьяно, она будет аккомпанировать!
Все подхватили эту чудесную идею, и мисс Смаугер уселась за инструмент, а Астонция, заметно смущаясь, вышла в центр комнаты.
Пела она действительно изумительно, намного лучше дочерей Лизеллы, что та с досадой отметила про себя. Дульсемори исполнила несколько популярных в Лондоне арий и одну народную румынскую песню, уже
– Браво, браво! – аплодировал полковник.
– Герцогиня, непременно герцогиня! – восторженно воскликнул лорд Джордж.
– Сейчас же прекратите! – засмеялась миссис Олигем, слишком уж близко придвигаясь к нему.
Ближе к окончанию вечера общество разделилось. Мистер Шварцзиле, обе подруги хозяйки и полковник уселись за карты, лорд Джордж и отец Моррисон затеяли жаркую религиозную дискуссию, Лизелла пристроилась за фортепьяно, а дети ушли в комнаты девочек Смаугер.
– Это наши куклы, это наши книжки, это наш кукольный домик, а это наши кролики! – с жаром представляли десятилетняя Мэрилл и шестилетняя Эленира обитателей детской. – А у тебя много кукол?
– Три комнаты сплошь ими уставлены, – рассеянно произнесла девочка.
Она улеглась на пол и закинула на стену ноги, обутые в синие бархатные туфельки.
– Ух ты! – выдохнули сёстры.
– Да врёт она всё! – буркнул Хью Олигем, пухлый белобрысый мальчуган семи с половиной лет.
– Несомненно, – поддакнул его старший брат Александр. Он был весьма немногословен.
– Можете прийти и проверить в любое время, – пожала плечами Стония.
– И ты дашь нам поиграть со всеми ними? – распахнула глазёнки Эленира.
– Не со всеми, – с ещё большим раздражением ответила Астонция. Ей было скучно с этими скучными детьми так же, как было скучно и с их нудными родителями.
– А мне к Рождеству сошьют бархатное платье! – похвасталась Мэрилл.
– А мне подарят настоящую шпагу! – надул и без того дутые щёки Хью.
Дульсемори поднялась с пола и подошла к сидящей в проёме окна с книжкой Джанетте. Девушке уже исполнилось семнадцать лет, и все эти детские беседы её не интересовали.
– И кто же он такой? – вкрадчиво спросила Астонция, заглядывая в глаза собеседнице.
– Что, прости? – Она оторвала взгляд от книги.
– В кого ты влюблена? – не смущаясь, спросила девочка. – С кем намереваешься бежать из дома?
– С садовником! – радостно выкрикнула Мэрилл. – Он её любит и хочет увезти в Лондон, чтобы тайно пожениться!
– Откуда ты… Да как ты смеешь?! – задохнулась Джанетта и бросилась на сестру.
– Вот идиотка! – прошипела Астонция и под шумок выскользнула из комнаты. – Такую и обращать не стоит!
В гостиной тем временем почти ничего не изменилось. Теперь уже три дамы играли в карты со Шварцзиле, а полковник с лордом, сидя на диване, тихо переговаривались о чём-то. Отец Моррисон стоял в стороне, следя глазами за миссис Смаугер. Астонция тихонько подошла и встала рядом.
– Как давно вы знаете Лизеллу? – спросила она, и Моррисон вздрогнул.
– Лизеллу? – рассеянно переспросил он. – С самого детства. Её мать была сестрой моей, мы жили на одной улице и были неразлучны, сколько я себя помню. Потом она вышла замуж за Смаугера, а я поступил в семинарию. А затем я получил этот приход, и она вскоре тоже переехала сюда. По моему совету. Мы с ней до сих пор очень хорошие друзья. А зачем тебе это знать?
– Вам скучно, – заметила Астонция.
– Нет, не думаю. Я привык проводить время в одиночестве, за книгой или размышлениями.
Моррисон даже сейчас не переставал перебирать пальцами чётки. Такая уж у него была профессиональная привычка.
– Каждая минута здесь – молчаливая пытка для вас, – проговорила девочка, пытаясь поймать взгляд священника. – Вы не можете выносить, что она принадлежит не вам. Ради Лизеллы вы готовы были бросить мечты о принятии сана, сделать военную карьеру и жениться на ней. Но она любила другого – своего жениха. И вы отдали её сопернику, внушили самому себе, что смирились с поражением. Но это не так. Что-то внутри вас восстаёт против этого. Вы всё ещё любите её, верно?
Моррисон оторвал рассеянный взгляд от кузины, над которой нависла худощавая фигура шептавшего ей что-то почти в самое ухо Шварцзиле, вызывая у Лизеллы приступы заливистого хохота. Он странно посмотрел на Астонцию и спросил:
– О чём ты, девочка?
Дульсемори смутил этот взгляд. Но она всё же продолжила:
– Хотите, я помогу вам заполучить её? Бежать отсюда, не знать никакой нужды? Она станет вашей, и её не получит этот противный тип, мистер Шварцзиле. Вы хотите этого? Власти, бессмертия?
– Что же ты такое?
Он молча раскручивал чётки левой рукой, а потом вдруг резко ударил ими по руке Астонции, которую она в располагающем жесте опустила на его предплечье. Девочка вскрикнула, и все обернулись на этот крик.
– Всë в порядке, – натужно улыбнулась Дульсемори, и разговоры продолжились.
Она разглядывала тонкие пальцы, которые чуть покраснели от удара серебряным крестиком.
– Прости, пожалуйста, – словно только что придя в себя, воскликнул Моррисон и, морщась, протёр носовым платком очки с тяжёлыми стёклами. – Тебе не больно? Не знаю, что на меня нашло!
– Всë в порядке, – машинально повторила Астонция.
– Так о чём ты говорила? – рассеянно спросил он, напялив очки на свой орлиный нос.
– Я просила вас передать благодарность миссис Моррисон за тот пирог и за куклу, – любезно напомнила Дульсемори. – Она теперь моя любимица, чудесная игрушка! У меня такой красивой никогда не было! Очень жаль, что я не смогла тогда принять вашу маму. Надеюсь, она не сочла это грубостью с моей стороны? Пусть заходит ещё, в любое время. Мы будем ей очень рады, так и передайте! У меня ведь, сколько я себя помню, никогда не было настоящей матери. – Тут девочка печально потупилась.
– Обязательно передам, – слегка отстранённо, словно бы и не слушая, пообещал Моррисон.
– Вы знаете, я, наверное, пойду домой, что-то мне сегодня нездоровится. Так и скажите Шварцзиле, если будет спрашивать. Хотя он вряд ли заметит. За картами он всегда забывается. А жульничает он, знаете ли, безбожно!
– Тебя проводить?
– Нет, я и сама дойду.
Моррисон не смог скрыть облегчения. Астонция тихо выскользнула из комнаты, ни с кем не попрощавшись, но в коридоре задержалась, подумала и решительно направилась в сторону кухни.
Бэт, милая маленькая Бэт! Бэт боялась всего, начиная от пауков и заканчивая собственным отражением, которое, по правде сказать, представляло собой картину если не страшную, то, во всяком случае, весьма неприглядную. Слегка косящие, вечно испуганные карие глаза, тонкое лицо, в котором было заметно что-то беличье, прямые волосы оттенка «грязный блонд», синяки и ссадины, периодически появляющиеся то тут, то там по всей поверхности её маленького тела. Голос девочки почему-то чаще вызывал у людей презрение, чем жалость, но она, увы, ничего не могла с этим поделать.
Когда с ней говорили, она начинала натруженными мозолистыми пальцами вытаскивать ниточки из драного своего платья. Оно было старо и маловато для неё, это жалкое рваное платье, но кто бы купил ей новое, когда всем в доме и дела не было до одиннадцатилетней служанки. Вспоминала о ней только кухарка, но лишь в те минуты, когда нужно было отдать распоряжение или же просто старухе спьяну хотелось поколотить кого-нибудь. Кем-нибудь всегда оказывалась Бэт, вне зависимости от того, провинилась она чем-нибудь или нет. Постоянные избиения оправдывались ужасной неуклюжестью девочки. То горшок уронит, то сковородой себе ногу отдавит, то в котёл упадёт. Поэтому до готовки её не допускали, правда, это не мешало разворачиваться всей мощи её неловкости.