Ульяна Солнечная – Никогда не поздно - пока вы живы (страница 6)

Вечером они сидели на кухне у Барбары. Пили чай, ели пирог, и Кейт в сотый раз перебирала содержимое чемодана.

— Много, — резюмировала Барбара. — Выкинь половину. В Париже тоже магазины есть. И вообще, ты туда едешь смотреть город, а не таскать на себе барахло.

— А вдруг похолодает?

— Купишь там шарф. Это же Париж. Там шарфы — часть культуры.

Кейт рассмеялась. Барбара умела снимать напряжение.

— Знаешь, чего я хочу больше всего? — вдруг спросила Кейт.

— Чего?

— Просто сидеть в кафе. Смотреть на людей. Пить кофе. Есть круассан. Настоящий. И никуда не спешить. Никогда в жизни я никуда не спешила только для себя. Всё время для кого-то.

— Будешь, — уверенно сказала Барбара. — Будешь сидеть, сколько захочешь. И никто не дёрнет. Ни муж, ни дети, ни внуки. Только ты и Париж.

Кейт закрыла глаза и представила это. Солнце. Маленький столик. Чашка кофе. И ни одного обязательства.

— Хорошо, — прошептала она. — Очень хорошо.

Вечером накануне отъезда приехали все. Шерил с мужем. Внуки — шестнадцатилетний Томми (названный в честь деда) и двенадцатилетняя Эмма. Даже соседка миссис Паркер заглянула — принесла пирог и сказала: «Я всегда знала, что ты особенная, Кейт. Ещё когда ты цветы в палисаднике сажала — не как все, а по-своему». Кейт обнимала всех, принимала подарки (шерстяные носки в самолёт, маленький блокнот для записей, французский разговорник с картинками), слушала наставления и чувствовала, как внутри закипает что-то тёплое и большое.

— Ба, — Эмма подошла последней. — Я тебе кое-что дам. Это на удачу.

Она протянула маленького плюшевого мишку — старого, потёртого, с одним глазом.

— Это мой, с детства. Он всегда со мной путешествовал. В машине, в самолёте, когда мы летали во Флориду. Пусть теперь с тобой летит.

Кейт взяла мишку и почувствовала, что сейчас расплачется.

— Спасибо, малышка. Я буду беречь его.

— Только не потеряй, — строго сказала Эмма. — Он у меня с трёх лет.

— Не потеряю. Обещаю.

Ночью, когда все разъехались, Кейт долго сидела на кухне. Чемодан стоял у двери — серебристый, блестящий, как космический корабль. Рядом — маленькая сумка с документами и мишкой Эммы. Она открыла тетрадь на последней странице и написала: «Завтра я лечу в Париж. Я боюсь. Я не знаю языка. Я ни разу не была в Европе. У меня болят колени и иногда скачет давление. Но завтра я лечу в Париж. Потому что если не сейчас — то никогда. Потому что та девчонка, которая мечтала, всё ещё жива. Потому что я обещала Тому — за нас двоих. И потому что жизнь не заканчивается, пока ты способна мечтать. До встречи, Париж. Я еду.»

Она закрыла тетрадь, выключила свет и пошла спать. Завтра начиналось новое приключение.

Перелёт

Кейт не спала всю ночь. Не от страха — от странного электрического возбуждения, которое гуляло по венам вместо крови. Она пролежала с открытыми глазами, глядя в потолок, и прокручивала в голове маршрут: такси до аэропорта Оклахома-Сити, самолёт до Далласа, пересадка, и потом — долгий перелёт через океан. Восемь часов. Восемь часов над водой. Никогда в жизни она не летала так долго.

В пять утра она встала, приняла душ (специально купленным в дорогу гелем с запахом лаванды — Шерил сказала, что это успокаивает), оделась в самое удобное — чёрные брюки, мягкий серый свитер, удобные кроссовки. В последний момент добавила шарф. Барбара говорила про шарфы.

Такси приехало ровно в шесть. Соседка миссис Паркер уже вышла на крыльцо — помахать на прощание. Кейт помахала в ответ и вдруг почувствовала себя героиней фильма. Той, что уезжает навстречу приключениям, оставляя позади маленький городок.

— Куда летим? — спросил таксист, молодой парень с серьгой в ухе.

— В Париж, — сказала Кейт, и слово прозвучало так нереально, что она рассмеялась.

— Круто, — одобрительно кивнул парень. — Моя бабушка в прошлом году в Рим летала. Тоже первый раз в жизни. Вернулась — не узнать. Моложе стала лет на десять.

Кейт улыбнулась и посмотрела в окно. Оклахома просыпалась. Привычные улицы, знакомые дома, магазинчик, где она покупала молоко сорок лет подряд. Всё оставалось на месте. Уезжала только она.

Аэропорт оказался огромным. Кейт растерянно вертела головой, пытаясь понять, куда идти. Люди неслись мимо с чемоданами, громко разговаривали по телефонам, дети плакали, где-то объявляли рейсы — слишком быстро, слишком непонятно.

— Помочь?

Она обернулась. Молодая женщина в форме авиакомпании улыбалась ей.

— Первый раз летите?

— Первый раз так далеко, — честно призналась Кейт. — Я в Париж.

— О, чудесно! Давайте я провожу вас до стойки. Не волнуйтесь, всё будет хорошо.

Женщина помогла сдать багаж, объяснила, где проходить контроль, показала, как читать табло. Кейт чувствовала себя ребёнком, которого взяли за руку и ведут в первый класс. Но вместе со стыдом была благодарность. Люди были добры. Оказывается, люди были добры.

На контроле безопасности пришлось разуваться, выкладывать из сумки все жидкости, снимать ремень. Кейт краснела, копаясь в вещах, но охранник — молодой парень с усами — сказал:

— Не переживайте, мэм, все через это проходят. Хорошего полёта.

Она прошла в зону вылета и вдруг поняла, что хочет есть. Кофе. Бутерброд. Что-нибудь. В кошельке лежали доллары, но она понятия не имела, сколько всё стоит и как здесь вообще заказывают. Она села у выхода на посадку и достала бутерброд, который собрала с вечера — домашний, с сыром и ветчиной. Жевала медленно, глядя, как мимо снуют люди. Кто-то читал книгу. Кто-то спал, запрокинув голову. Кто-то смотрел в телефон.

Рядом села пожилая пара. Мужчина что-то тихо говорил жене, та кивала и держала его за руку. Кейт вдруг остро, до боли в груди, захотела, чтобы Том был рядом. Чтобы держал за руку. Чтобы сказал: «Не бойся, Кейти, я с тобой». Но Тома не было. И это путешествие она должна была сделать сама.

— Рейс 127 на Даллас начинается посадка, — объявил динамик.

Кейт встала, поправила сумку, взяла в руку посадочный талон. Сердце колотилось, но ноги шли.

Самолёт оказался меньше, чем она представляла. Она нашла своё место — у окна, как просила Барбара («Чтобы видеть облака, это обязательно»). Рядом сел молодой человек в наушниках, кивнул ей и сразу уткнулся в телефон.

Самолёт взлетел неожиданно мягко. Кейт вцепилась в подлокотники, когда колёса оторвались от земли, и зажмурилась. А когда открыла глаза — за окном было небо. Чистое, голубое, бескрайнее. А под ним — облака. Белые, пушистые, как сахарная вата. Она смотрела и не могла отвести взгляд.

— В первый раз? — спросил сосед, снимая наушники.

Кейт кивнула.

— Красиво, правда? — он улыбнулся. — Я каждый месяц летаю и всё не могу привыкнуть. Облака всегда разные.

Они разговорились. Парня звали Марк, он работал в техасской нефтяной компании и летел в командировку. Рассказывал про свою работу, про жену, которая ждёт ребёнка, про то, как они с друзьями ездят на рыбалку. Кейт слушала и вдруг поймала себя на том, что рассказывает в ответ. Про Тома. Про дочь. Про внуков. Про Барбару и её кошек. И про Париж. Про мечту длиною в жизнь.

— Вы молодец, — сказал Марк, когда стюардесса принесла напитки. — Моя мама тоже боится. Всё говорит: поздно, поздно. А вы — доказательство, что не поздно. Я ей расскажу про вас.

Кейт покраснела, но было приятно.

В Далласе была пересадка. Три часа ожидания. Кейт нашла своё выход, села и вдруг поняла, что очень устала. Не физически — эмоционально. Столько новых впечатлений за один день. Она достала телефон. Написала Барбаре: «Долетела до Далласа. Жду Париж. Боюсь». Через минуту пришёл ответ: «Бойся, но лети. Гарфилд передаёт привет и просит привезти сыр». Кейт улыбнулась и убрала телефон.

На посадку в Париж приглашали сначала пожилых и пассажиров с детьми. Кейт воспользовалась этим впервые в жизни. Ей было немного неловко, но когда она вошла в самолёт — огромный, двухэтажный, с тремя креслами по бокам, — неловкость прошла. Она села, пристегнулась и вдруг почувствовала, как глаза слипаются. Нервное напряжение ночи дало о себе знать. Она провалилась в сон ещё до того, как самолёт оторвался от земли.

Разбудил её свет. Яркий, золотистый, льющийся в иллюминатор. Кейт протёрла глаза и ахнула. За окном был рассвет. Самолёт летел над облаками, и они горели розовым, оранжевым, золотым — как будто кто-то зажёг небо изнутри.

— Красиво, правда? — улыбнулась стюардесса, проходя мимо. — Через два часа будем в Париже.

Два часа. Кейт смотрела на рассвет и думала о том, сколько рассветов она проспала за свою жизнь. Сколько таких утр прошло мимо, пока она варила кофе, собирала завтраки, провожала Тома на работу. А они были. Всегда были. Просто она не смотрела.

— Больше не просплю, — пообещала она себе. — Обещаю.

Париж

Самолёт пошёл на снижение, и Кейт вдруг увидела его. Город. Сверху он казался игрушечным — маленькие домики, зелёные пятна парков, изогнутая лента реки. А потом самолёт развернулся, и она увидела башню. Эйфелева башня. Тонкая, изящная, серая в утреннем свете. Она стояла среди города, как будто ждала именно этого момента — чтобы Кейт Морган из Оклахомы увидела её наконец своими глазами. Кейт заплакала. Тихо, беззвучно, просто слёзы потекли сами. Она не вытирала их. Пусть.

— Всё хорошо? — соседка слева, француженка, судя по акценту, тронула её за руку.