Ульяна Солнечная – Никогда не поздно - пока вы живы (страница 7)

— Да, — Кейт улыбнулась сквозь слёзы. — Просто я очень долго ждала.

Женщина понимающе кивнула. Наверное, француженки понимают такие вещи.

Выход из самолёта, длинный коридор, паспортный контроль. Кейт трясущимися руками протянула паспорт пограничнику. Он посмотрел на неё, на фотографию, поставил печать и сказал:

— Bienvenue à Paris, madame.

Кейт поняла. Добро пожаловать в Париж.

— Merci, — выдохнула она. Одно слово. Одно французское слово, которое они учили с Томасом. И оно сработало.

Пограничник улыбнулся. Багаж пришлось ждать долго. Кейт боялась, что чемодан потеряется, но он выплыл на ленте — серебристый, блестящий, как будто тоже радовался путешествию.

Она взяла такси. Это было дорого, но Шерил сказала: «Мам, не экономь на первом дне. Возьми такси, доехай до отеля, отдохни. Там разберёшься». Таксист оказался разговорчивым. Говорил по-английски с сильным акцентом, но Кейт понимала почти всё. Он рассказывал про погоду, про пробки, про то, что туристов в этом году мало, а зря, потому что Париж прекрасен всегда. Кейт смотрела в окно и не верила.

Узкие улицы. Старые дома с балконами. Булочные, из которых пахло свежим хлебом даже сквозь закрытое окно машины. Люди за столиками кафе — пьют кофе, читают газеты, просто смотрят на прохожих. И свет. Совсем другой, чем в Оклахоме. Мягкий, сероватый, как на старых фотографиях.

Отель оказался маленьким, в тихом переулке. Кейт выбрала его по совету Барбары («Маленькие отели уютнее, и персонал добрее»).

— Мадам Морган? — портье улыбнулся ей. — Добро пожаловать. Ваш номер готов. Завтрак с семи до десяти.Если что-то нужно — просто спросите.

Номер оказался крошечным. Кровать, шкаф, маленький столик у окна и дверь в ванную. Но из окна была видна крыша соседнего дома с трубой и маленьким садиком на балконе. Кейт села на кровать и вдруг поняла, что очень хочет спать. Разница во времени, долгий перелёт, эмоции — всё смешалось в одну большую усталость. Но спать было нельзя. Барбара говорила: «Не ложись до вечера, иначе собьёшь ритм и пропадут первые дни. Терпи до вечера, потом уснёшь как убитая». Кейт умылась холодной водой, переоделась, взяла сумку и вышла на улицу.

Она не пошла к башне.

Не пошла к Собору Парижской Богоматери.

Она пошла в маленькую булочную на углу, где пахло так, что у неё подкосились ноги.

— Bonjour, madame, — сказала продавщица, молодая девушка в белом фартуке.

— Bonjour, — ответила Кейт. — Je voudrais… — она запнулась. Дальше слова кончились. Она ткнула пальцем в круассан. — S'il vous plaît.

Девушка улыбнулась, завернула круассан в бумагу и сказала цену. Кейт протянула монетки — она специально купила немного евро в банке, чтобы не путаться в купюрах.

Она вышла на улицу, держа в руках тёплый, ещё хрустящий круассан. Нашла свободный столик в уличном кафе рядом. Села.

И откусила. Господи.

Тёплое, слоёное, маслянистое тесто таяло во рту. Крошки посыпались на тарелку. Кейт закрыла глаза и просто жевала, чувствуя, как по щекам снова текут слёзы.

Она не плакала столько лет. А тут — второй раз за день.

— Прости, — прошептала она круассану. — Я просто очень долго ждала.

Круассан молчал, но был вкусным.

Она сидела в маленьком кафе, пила кофе (оказался горьким и крепким, совсем не таким, как дома), ела круассан и смотрела на прохожих. Мимо шли парижане — красивые, разные, со своими сумками, собаками, детьми. Кто-то спешил, кто-то шёл медленно. Жизнь текла.

И Кейт была её частью.

Она достала телефон. Сфотографировала свою чашку, круассан, кусочек улицы за спиной. Отправила Барбаре с подписью: «Я здесь. Это правда Париж. И круассан — божественный».

Через минуту пришёл ответ: «Я знала. Ешь за меня. Гарфилд требует сыр, не забудь».

Кейт рассмеялась вслух. Парижане вокруг не обратили внимания — здесь, кажется, все смеялись вслух.

Она допила кофе, расплатилась и пошла гулять.

Просто гулять. Без карты. Без плана. Смотреть на дома, на витрины, на влюблённые пары, на стариков с багетами под мышкой. Она дошла до Сены. Села на скамейку. Смотрела на воду, на мосты, на проплывающие мимо лодки.

Солнце садилось, окрашивая всё в золотисто-розовый цвет.

— Я здесь, Том, — сказала Кейт тихо. — Я доехала. За нас двоих.

Где-то далеко, в Оклахоме, на кладбище под старым дубом, Том лежал в земле. Но Кейт вдруг отчётливо почувствовала — он здесь. В этом свете. В этом ветре с реки. В этой странной, невозможной тишине внутри неё.

Она достала тетрадь. На чистой странице написала:

«Первый день в Париже.

Я съела круассан. Выпила кофе. Посидела у Сены.

Я не умерла от страха. Не потерялась. Не опозорилась.

Я просто живу.

И это самое главное открытие — оказывается, я всё ещё умею жить.

Завтра будет новый день.

А сегодня — спасибо.»

Она закрыла тетрадь, подняла глаза к небу и улыбнулась.

В шестьдесят семь лет, в Париже, одна.

Счастливее, чем когда-либо.

Первый полный день

Кейт проснулась от света.

Он лился в окно — не такой, как дома в Оклахоме. Мягче. Серебристее. Она лежала несколько минут, глядя на незнакомый потолок, и пыталась понять, где находится. А потом вспомнила.

Париж. Она в Париже.

Улыбка растянулась сама собой, широкая, почти детская. Кейт натянула одеяло до подбородка и позволила себе ещё пять минут просто лежать и чувствовать это — удивительное, невозможное счастье.

Потом встала, умылась, оделась. Выбрала самое нарядное, что взяла с собой — лёгкое голубое платье в мелкий цветочек, купленное специально для этой поездки. Шерил сказала: «В Париже надо быть красивой, мам». Кейт сомневалась, что в шестьдесят семь можно быть красивой, но платье купила.

В зеркале отражалась седая женщина с морщинами у глаз и живыми, блестящими глазами. Платье сидело хорошо.

— Ну, — сказала Кейт своему отражению. — С добрым утром, Париж.

Завтрак в отеле подавали в маленьком уютном зале с видом на внутренний дворик. Круассаны, багет, масло, джем, кофе в больших чашках. Кейт ела медленно, смакуя каждый кусочек, и чувствовала себя героиней французского фильма.

За соседним столиком сидела пожилая пара — американец, судя по акценту, и его жена. Они тихо переговаривались, изредка поглядывая на Кейт.

— Извините, — наконец сказал мужчина. — Вы ведь тоже американка? Мы слышали, как вы говорили с портье.

Кейт улыбнулась.

— Да. Из Оклахомы.

— О, Оклахома! — женщина оживилась. — Мы проезжали через ваш штат лет двадцать назад. Там такие равнины! А мы из Вермонта. В первый раз в Париже?

— В первый, — кивнула Кейт. — Всю жизнь мечтала.

— И мы, — женщина рассмеялась. — Представляете? Всю жизнь прожили, детей вырастили, внуков понянчили — и вот только теперь добрались. Джордж говорит, мы сумасшедшие старики.

— А я думаю, что мы молодцы, — возразил мужчина. — Что толку было раньше? Работа, дети, ипотека. Сейчас самое время.

Они разговорились. Пару звали Элен и Джордж, им было под семьдесят, и они планировали провести в Париже две недели. Элен показала Кейт карту, испещрённую пометками, — все места, которые они хотели увидеть.

— Мы сегодня идём к Эйфелевой башне, — сказала Элен. — Хотите с нами? Вместе веселее.

Кейт заколебалась. Часть неё хотела пойти одной, чувствовать город самостоятельно. Но другая часть — та, которая боялась потеряться и не справиться, — обрадовалась предложению.