Ульяна Солнечная – Никогда не поздно - пока вы живы (страница 4)

— Хочешь, чтобы он знал? — подсказала Барбара. — Чтобы та девчонка, которой ты была, наконец сказала то, что не сказала тогда?

Кейт посмотрела на подругу. Та кивнула, понимающе, без лишних слов.

— Пиши, — сказала Барбара. — А я пойду чай поставлю. Не буду дышать в спину.

Она вышла, прикрыв дверь. Кошка Черри осталась — запрыгнула на колени и замурлыкала, требуя тепла.

Кейт долго сидела, глядя на пустое поле для сообщения. Пальцы дрожали над клавиатурой. Она не печатала со школы. Потом были только телефонные звонки, а после смерти Тома — кнопочный телефон, который дочь купила «для экстренных случаев». Но внучка когда-то показывала, как печатать. Один палец. Медленно.

Кейт начала:

«Джейкоб, здравствуйте.

Вы, наверное, удивитесь. Это Кейт Морган. Мы учились в одном классе. Я давала вам списывать алгебру, а вы давали мне читать Хемингуэя. Помните?»

Она остановилась. Глупости какие. Пятьдесят лет прошло, а она про алгебру.

Стерла. Начала заново:

«Джейкоб.

Я случайно нашла ваши фотографии в интернете. Они прекрасны. Вы всегда говорили, что станете фотографом, помните? В школе. Я думала, вы шутите. А вы не шутили.

Я пишу не для того, чтобы что-то просить или менять. Просто спустя много лет я вдруг поняла, что не сказала вам одной важной вещи.

Вы говорили, что у меня глаза цвета океана. В Оклахоме, где океана нет. И я тогда подумала — какой же вы дурак, Джейкоб Салливан. А потом, много лет спустя, поняла — это был самый красивый комплимент в моей жизни. Потому что вы видели во мне то, чего не видел никто.

Я вас любила. Очень. По-настоящему. Так, как любят только в первый раз.

И благодарна вам за то время. За книги. За разговоры. За то, что вы были.

Берегите себя.

Кейт».

Она перечитала три раза. Сердце колотилось так, что шум в ушах заглушал урчание кошки. Никаких просьб. Никаких ожиданий. Только правда. Палец завис над кнопкой «отправить».

Можно было закрыть. Уйти на кухню к Барбаре, выпить чаю и сделать вид, что ничего не было. Снова стать аккуратной Кейт Морган, вдовой, пенсионеркой, матерью и бабушкой. Но она вдруг ясно почувствовала: если не отправит — будет ещё одна открытка, спрятанная в журнал. Ещё одна несделанная жизнь. Она нажала. Экран моргнул. Сообщение ушло.

Ничего не произошло. Мир не рухнул. Гарфилд продолжал дрыхнуть на диване. Где-то на кухне Барбара звенела чашками. Кейт сидела тихо. И впервые за много лет почувствовала лёгкость. Не радость. Не надежду. А освобождение. Она вышла на кухню. Барбара обернулась, посмотрела внимательно.

— Отправила?

— Отправила.

— Молодец. Будешь чай с мятой? У меня домашняя, с огорода.

Кейт кивнула и села за стол. Руки всё ещё дрожали, но внутри становилось ровнее.

— А если ответит? — спросила Барбара осторожно.

Кейт задумалась.

— Не знаю. Наверное, это будет… неважно. Главное, что я сказала.

— Умница, — Барбара поставила перед ней чашку. — Знаешь, я тоже так и не сказала одному. В шестьдесят первом. Он уехал во Вьетнам и не вернулся. А я всё ждала, что скажу. А потом было поздно.

Они сидели в тишине, пили чай, и каждая думала о своём. Кошки тёрлись о ноги. За окном темнело.

Кейт вдруг поняла, что эта кухня, эти две кошки, эта странная женщина с рыжими крашеными прядями стали ей родными.

— Спасибо, Барбара, — сказала она просто.

— За что? За чай? Ерунда.

— За то, что не спросила «зачем».

Барбара улыбнулась:

— Дорогая, в нашем возрасте спрашивать «зачем» — последнее дело. Надо спрашивать «почему нет».

Прошло три дня.

Кейт проверяла почту каждое утро. Сначала — с замиранием сердца. Потом — с лёгким разочарованием. Потом — уже спокойно. На четвёртый день, когда она перестала ждать, пришёл ответ. Она увидела уведомление на экране телефона, и сердце всё-таки ёкнуло. Пришлось сесть на стул — ноги подкосились. Сообщение было длинным. Намного длиннее, чем она ожидала.

«Кейт.

Я не спал всю ночь после вашего письма. Перечитывал раз десять. И всё не верил, что это вы. Что вы меня помните.

Помню ли я? Кейт, я помню каждую мелочь. Как вы сидели за третьей партой у окна. Как закусывали губу, когда писали контрольную. Как пахли ваши волосы — яблоками, кажется, или просто детским шампунем. Я помню ваш смех. Помню, как вы сказали однажды: "Джейкоб, ты слишком много мечтаешь". А я думал тогда: "Кейт, это ты слишком мало".

Вы спрашиваете, помню ли я Хемингуэя? Конечно. И ещё помню, как вы вернули мне "Прощай, оружие" и сказали: "Грустно. Но красиво". Вы тогда смотрели на меня, и я чуть не сказал то, что вы написали сейчас. Чуть не сказал, что люблю. Но испугался. Мне было семнадцать, я был дураком.

А потом жизнь развела. Я уехал. Вы остались. Я женился, развёлся, женился снова, опять развёлся.

Фотография стала моей женой, моим домом, моим всем. Я объездил мир. Снимал войну, снимал мир, снимал людей. А вас — не снимал ни разу. И это, наверное, самое большое сожаление.

Я не знаю, зачем вы написали. Может быть, просто так. Может быть, судьба. Но знаете что, Кейт Морган из Оклахомы? Вы до сих пор у меня в сердце. Не как воспоминание. Как вопрос, на который я так и не нашёл ответа.

Я сейчас живу в Нью-Йорке. У меня маленькая квартира в Бруклине и большая собака, которую я назвал Оклахома. Дурацкое имя, да? Но каждый раз, когда я зову её, я вспоминаю вас.

Если вы когда-нибудь будете в Нью-Йорке — приходите. Я покажу вам город. Сниму вас. И мы наконец выпьем тот кофе, который не выпили в семнадцать лет.

А если не будете — ничего страшного. Просто знайте: вы были правы. Это была любовь.

Ваш навсегда,

Джейкоб».

Кейт дочитала и заплакала.

Не от счастья. Не от горя. От полноты. От того, что жизнь, оказывается, не заканчивается никогда. Что где-то в Нью-Йорке живёт старик с собакой по имени Оклахома и помнит запах её волос.

Она долго сидела с телефоном в руках. Слёзы капали на экран. Потом встала, подошла к холодильнику и посмотрела на карту Парижа.

— Ну что, — сказала она тихо. — Сначала Париж. Потом посмотрим.

И впервые за много лет ей захотелось жить так долго, как только возможно.

Билет

Решение пришло не как удар молнии. Оно пришло как тихое знание — где-то под ложечкой, в том самом месте, где раньше поселялась тревога. Только теперь это была не тревога. Это была готовность.

Кейт проснулась во вторник, сделала кофе, покормила птиц за окном (старая привычка, доставшаяся от Тома) и села за стол. Напротив неё на холодильнике висела карта Парижа. Рядом лежал телефон с письмом от Джейкоба, которое она перечитывала уже раз двадцать, и каждый раз сердце делало странный кульбит.

Она взяла телефон. Нашла сайт авиакомпании. И замерла.

— Господи, — прошептала она. — Я даже не знаю, какой аэропорт в Париже.

Она позвонила Барбаре.

— Какой аэропорт в Париже? — спросила она без предисловий.

Барбара, судя по голосу, ещё не проснулась, но ответила мгновенно:

— Шарль-де-Голль. Или Орли. Ты собралась?

— Кажется, да.