Ульяна Соболева – Люболь 3. Страсть цыгана (страница 7)

— Как твой брат.

Я зажмурился. Хуже она сказать не могла.

— Я никогда не стану таким, как Даниил.

— Тогда возьми сына.

Она протянула мне мальчика. Я не успел отступить. Теплое, живое тельце оказалось в моих руках, головка легла на сгиб локтя, кулачок ткнулся в грудь. Он пах молоком, кожей и чем-то сладким, от чего внутри меня все оборвалось.

Наш Егор пах лекарством и болезнью.

Этот пах жизнью.

Я смотрел на него и ненавидел. За то, что дышит вместо моего сына. За то, что вернул улыбку Ларисе. За то, что его мать выла возле чужой могилы. За то, что через несколько минут я уже был готов перегрызть глотку любому, кто попытался бы забрать его из моих рук.

— Здравствуй, — сказал я.

Мальчик перестал кричать и открыл глаза. Темные. Пока у всех младенцев глаза кажутся темными, говорил врач, потом цвет изменится. А я увидел в них бирюзу его матери и тут же проклял себя за это.

— Егорушка узнал папу, — Лариса улыбнулась сквозь слезы.

Я коснулся пальцем крошечной щеки. Ребенок повернул голову, поймал мой палец губами и начал сосать. Сердце сжалось так страшно, что перед глазами поплыли черные пятна.

— Не надо, — прошептал я.

— Что не надо?

— Любить меня.

— Он уже любит.

Нет. Он просто был голоден. Дети любят любого, кто дает им тепло, пока не вырастают и не узнают, кто отнял у них настоящее имя.

За дверью послышались шаги. Я сразу узнал тяжелую поступь брата. Даже в детстве Даниил ходил так, будто земля должна благодарить его за каждое прикосновение сапога.

Я сунул мальчика Ларисе.

— Запри дверь.

— Почему?

— Сделай, что говорю.

Не успела. Дверь распахнулась, ударилась о стену, и в комнату вошел отец Даниил. В дорогой черной рясе, с массивным золотым крестом на груди и перстнями на пальцах. От него пахло ладаном, морозом и тем приторным маслом, которым он смазывал волосы. Он окинул взглядом Ларису, ее открытую грудь и недовольно поджал губы.

— Прикройся. Не в хлеву.

Лариса натянула рубашку, продолжая держать ребенка.

— Она кормит сына, — сказал я.

— Я вижу, чем занимается твоя жена. Половина Храма тоже слышит.

— Дети плачут.

— Этот особенно громко.

Даниил подошел ближе. Я встал между ним и постелью.

— Чего тебе?

— Уже нельзя навестить племянника?

— Раньше не хотелось.

— Раньше он умирал. Не люблю смотреть на бессмысленные мучения.

У меня дернулась рука. Я спрятал кулак в складках рясы.

— А теперь?

— Теперь произошло чудо. Мне стало интересно, как ребенок, которого врач признал безнадежным, за одну ночь избавился от сыпи, начал есть и прибавлять в весе.

Лариса вскинула подбородок.

— Мои молитвы спасли.

— Несомненно. Господь особенно внимателен к тем, кто кричит громче остальных.

— Не издевайся над ней, — предупредил я.

Даниил улыбнулся. Его улыбки я боялся с детства. Перед тем как ударить, он всегда становился ласковым.

— Покажи мне мальчика, Тихон.

— Он спит.

— Только что орал так, что и мертвые проснулись.

— Уходи.

— Это мой Храм.

— А это моя семья.

На несколько мгновений мы замерли друг напротив друга. Я — сутулый, бледный, в поношенной рясе, с лицом, которое Лариса называла добрым, а брат — слабым. Даниил — тяжелый, ухоженный, уверенный, сверкающий золотом, словно сам себя уже назначил наместником Бога. Всю жизнь я отступал первым.

Сегодня не отступил.

Он положил ладонь мне на плечо и сжал.

— Не заставляй меня думать, что ты что-то скрываешь.

— Тогда не думай. У тебя плохо получается.

Слова вылетели сами. У Ларисы расширились глаза. Даниил медленно убрал руку.

— Отдай ребенка.

— Нет.

— Это не просьба.

— А я не твой алтарник.

Он оттолкнул меня. Я врезался спиной в стол, миска упала и разбилась. Даниил шагнул к Ларисе, та закричала и отвернулась, закрывая младенца телом. Я бросился вперед, но брат ударил локтем в грудь. Воздух вышибло из легких. Я рухнул на колени, хватая ртом пустоту.

— Не трогай его! — Лариса забилась в угол. — Тихон! Не отдавай ему Егорушку!

Даниил схватил ее за запястье и вывернул руку. Она вскрикнула. Ребенок снова заплакал.

— Дай сюда. Я не причиню ему вреда.

— Ты хотел его смерти, — прохрипел я, поднимаясь. — Ты сказал придушить ребенка той женщины. Для тебя младенцы только мешают, пока не становятся полезными.

Брат замер.

— Какой женщины?