Ульяна Соболева – Люболь 3. Страсть цыгана (страница 8)

Я понял, что проговорился.

В комнате стало тихо, если не считать плача. Даниил повернул ко мне голову, и в его глазах медленно зажегся холодный интерес.

— Ты о красноволосой шлюхе?

— Она больна.

— Ее младенец умер.

— Я знаю.

— Откуда?

— Все знают.

— Все знают то, что им позволили знать.

Он внезапно разжал пальцы Ларисы и даже помог ей поправить рукав. От этой перемены стало страшнее. Даниил больше не злился. Он считал.

— Покажи ребенка, — повторил он мягко.

Лариса прижала мальчика к груди.

— Нет.

— Я благословлю племянника.

— Вы уже благословили его на смерть.

Я почти гордился ею. Почти — потому что страх жрал гордость вместе с мясом.

Даниил вздохнул, будто имел дело с капризными детьми, и протянул руки. Мальчик дернулся, ткань сползла с плеча. В свете свечи за левым ушком проступило маленькое красное пятно, похожее на полумесяц.

Брат перестал дышать.

Всего на секунду. Но я знал его слишком долго.

— Что это? — спросил он.

— Родимое пятно, — быстро ответила Лариса. — Было с рождения.

— Не было.

Слово упало на пол тяжелее разбитой миски.

Лариса посмотрела на меня.

— Было ведь, Тиша?

Я открыл рот. Язык прилип к небу.

Даниил наклонился ближе, рассматривая отметину. Потом медленно улыбнулся.

— Утром служанка Лебединской описывала такое же пятно у ее умершего мальчика. Просила написать о нем на бумаге, чтобы не забыть ни одной черточки.

Мои колени задрожали.

Брат поднял на меня глаза.

В этот момент я снова услышал Ольгу. Не за дверью — внутри собственной головы. Ее вой возле гроба, треск ногтей о мерзлую землю, тихую колыбельную над чужим телом. И одновременно чувствовал теплое дыхание ее сына на своей руке. Две правды разрывали меня пополам: если признаюсь, потеряю Ларису; если продолжу молчать, окончательно убью женщину, у которой уже отнял жизнь. На лбу выступил холодный пот. Я хотел солгать, но язык снова начал спотыкаться еще до первого слова.

— Скажи мне, Тихон, — произнес он почти ласково, — какое именно чудо ты совершил этой ночью?

Глава 4

— Вадим?.. Сынок, это мама.

Тишина за дверью не просто наступила — она рухнула на меня всем весом, придавила к холодному дереву так, что стало нечем дышать. Еще секунду назад я слышала плач. Настоящий. Тонкий, надорванный, голодный. Так плачут младенцы, когда им страшно и никто не берет их на руки. Так плакал мой сын в единственную ночь, которую ему позволили прожить рядом со мной. Я помнила этот звук лучше собственного имени, потому что он навсегда застрял под ребрами ржавым крючком и теперь дернулся, разрывая зажившую ложь.

Я забарабанила кулаками по двери.

— Откройте! Немедленно откройте!

— Там никого нет, — повторил охранник за моей спиной, но голос его дрогнул, и этого крошечного надлома хватило, чтобы во мне умер последний остаток покорности.

Я обернулась. Высокий, широкоплечий, с бритым затылком и каменным лицом, он смотрел не на меня, а куда-то поверх моего плеча. Люди, говорящие правду, не боятся глаз женщины, похоронившей ребенка. Лжецы боятся. Они знают: у такой женщины уже нечего отнять, кроме рассудка, а значит, она способна вцепиться зубами в горло самому Богу, если он встанет между ней и ее младенцем.

— Ты слышал его.

— Вам показалось.

— Тогда открой дверь и докажи.

Он стиснул челюсти. На поясе у него висела связка ключей, и я бросилась к ней раньше, чем успела подумать. Металл звякнул под пальцами, охранник выругался, схватил меня поперек талии и оторвал от пола. Боль прострелила живот, еще не оправившийся после родов, между ног вспыхнуло тупое, постыдное жжение, но я не закричала — зарычала, выворачиваясь в его руках, царапая кожу, ударяя затылком в подбородок.

— Пусти меня, скотина! Там мой ребенок!

— Успокойтесь!

— Я успокоилась на кладбище! — меня трясло так, что слова бились друг о друга, как осколки стекла. — Я была очень спокойной, когда мне показали маленький гроб. Очень послушной, когда запретили открыть крышку. А теперь открой эту проклятую дверь!

За нею что-то тихо стукнуло. Не плач — движение, шаг, торопливый шорох ткани. Я замерла в руках охранника и услышала собственное сердце: оно колотилось о кости, требуя выбраться наружу и добраться до сына раньше меня.

— Там кто-то есть, — прошептала я. — Я слышу.

— Разумеется, слышишь.

Голос Даниила прошел по коридору мягко, почти ласково, и от этой ласки меня обдало холодом. Он стоял у арки, заслоняя собой свет, будто не вошел, а вытек из темноты. Черная ряса делала его грузным, золотой крест лежал на груди вызывающе ярко, а толстые пальцы с кольцами медленно перебирали четки. Только лицо было не таким, как раньше. Под привычной елейностью проступило напряжение; возле виска блестела капля пота, хотя в Храме было холодно.

— Отпусти ее, — приказал он охраннику. — Нельзя обращаться с больным человеком грубо.

Больным.

Это слово ударило сильнее рук. Охранник разжал объятия, и я едва не упала, но удержалась, прижав ладонь к стене. Перед Даниилом я не позволила бы себе согнуться, даже если бы позвоночник переломили пополам.

— Открой дверь.

— Ольга, за этой дверью хозяйственные комнаты.

— Тогда тебе нечего скрывать.

— Мне — нечего. А тебе стоит бояться того, что происходит в твоей голове.

Он подошел ближе. От него пахло ладаном, дорогим табаком и потом. Когда-то этот запах заставлял меня замирать от подросткового ужаса, потому что Даниил всегда появлялся бесшумно, всегда смотрел слишком долго, всегда умел превратить любое прикосновение в грязь, которую не смоешь водой. Теперь я смотрела на его ухоженное лицо и видела не служителя Бога — крысу, научившуюся носить крест, чтобы никто не заметил клыков.

— В моей голове плачет сын, которого вы похоронили без меня? — спросила я, и собственный голос показался чужим, иссушенным. — Удобное безумие, правда? Оно отвечает на все вопросы.

— Горе часто принимает знакомые голоса.

— А ложь часто носит рясу.

Его глаза потемнели. Всего на миг. Потом губы снова сложились в снисходительную улыбку.

— Ты всегда была неблагодарной.

— А ты всегда был трусом. Даже когда обжег пальцы о свечу, подглядывая за мной, соврал, что пострадал во время молитвы.

Он резко перехватил мои запястья. Кольца впились в кожу, ногти надавили на пульс. Охранник отвернулся, будто вдруг заинтересовался побелкой на стене. Вот так здесь и совершались преступления: один причинял боль, второй не видел, третий потом клялся перед иконой, что ничего не произошло.