Ульяна Соболева – Люболь 3. Страсть цыгана (страница 9)

— Следи за языком, — прошипел Даниил, приблизив лицо к моему. — Ты больше не в том положении, чтобы оскорблять людей, способных тебя защитить.

— От кого? От вас?

— От цыгана, который однажды тебя украл и присвоил, как вещь. Ты забыла, кем была рядом с ним?

Имя Ману он не произнес, но оно все равно вспыхнуло между нами, обожгло горло и заставило молоко болезненно налить грудь под черным платьем. Ненавистное предательство тела. Даже сейчас, после могилы, после крови, после мертвого сына, одного намека на мужчину, который сказал «моя» и не спросил, хочу ли я принадлежать ему, хватило, чтобы память ожила: черные глаза, тяжелая ладонь на затылке, голос, от которого дрожали колени, — не от слабости, а от ярости, слишком похожей на страсть.

— Я ничего не забыла, — выдохнула я. — Особенно то, как мужчины любят называть нас вещами, когда боятся услышать наш ответ.

— Твой ответ привел тебя к могиле.

Я ударила его. Ладонь обожгло, голова Даниила дернулась в сторону, золотой крест качнулся на груди. В коридоре стало так тихо, что я услышала, как он провел языком по внутренней стороне рассеченной губы.

— Открой дверь, — повторила я. — Или я подниму такой крик, что сюда сбежится весь Храм.

— Кричи. Люди увидят обезумевшую роженицу, которая ищет мертвого младенца в кладовой. Думаешь, это поможет тебе сохранить дочь?

Мир качнулся.

— Не смей говорить о Мире.

— Почему? Она твоя единственная живая связь с реальностью. Стоит врачам решить, что ты опасна для себя и для нее… — он сделал паузу, наслаждаясь тем, как меняется мое лицо, — девочку отдадут тем, кто способен о ней позаботиться.

Я хотела снова ударить его, но пальцы не слушались. Он нашел единственный нож, способный вскрыть меня без крови. Не сын. Мира. Моя маленькая темноволосая девочка, которая ночью прижималась щекой к моему плечу и спрашивала, почему папа не пришел нас спасать. Если они отнимут ее, во мне не останется ничего человеческого.

— Где она?

— В своей комнате.

— Я хочу ее видеть.

— Увидишь, когда успокоишься.

— Сейчас.

— Сначала поговоришь с доктором.

Словно ждал за углом, из арки вышел худой мужчина в сером костюме. У него были бесцветные глаза и маленький кожаный саквояж. Он представился Александром Сергеевичем, но я сразу поняла: настоящего врача здесь было не больше, чем настоящего священника в Данииле. Он не спросил, где болит. Не осмотрел швы, не измерил температуру, не поинтересовался кровотечением. Он смотрел на меня так, как торговец смотрит на лошадь перед покупкой, оценивая, насколько сильно она будет брыкаться.

— Ольга Андреевна, вы пережили тяжелейшую потерю, — произнес он заученно. — Слуховые иллюзии после родов встречаются часто.

— Ребенок заплакал за дверью.

— Вы ожидали его услышать.

— Я не ожидала. Я шла по коридору.

— Именно так работает травма. Мозг подменяет действительность тем, чего вы отчаянно желаете.

Я посмотрела на дверь. Молчаливая, тяжелая, с темной полосой у порога. Может ли мозг создать плач настолько настоящий, что грудь отзывается болью? Может ли материнское тело сойти с ума раньше разума? Молоко просочилось сквозь ткань, оставляя влажные пятна, и унижение накрыло меня горячей волной. Даниил заметил. Его взгляд опустился, задержался, сделался липким. Я скрестила руки на груди, ненавидя себя за слабость, его — за удовольствие, с которым он ее рассматривал, и весь мир — за то, что женское горе всегда проступает наружу кровью, молоком, дрожью, тогда как мужчинам достаточно надеть чистую рубашку, чтобы казаться невиновными.

— Вы слышите его сейчас? — спросил доктор.

Я прислушалась до боли в висках.

Ничего.

— Нет.

— Вот видите.

— Я видела и маленький гроб. Это тоже была иллюзия?

Доктор бросил быстрый взгляд на Даниила. Такой быстрый, что его можно было не заметить, если бы меня не научили выживать среди мужчин, которые договариваются глазами.

— Вам нужно поспать.

— Мне нужно увидеть Миру и позвонить отцу.

— Телефон пока останется у нас, — мягко сказал Даниил. — Ты слишком возбуждена.

— Вы украли мои документы.

— Сберегли. В твоем состоянии легко потерять важные вещи.

— А дочь вы тоже сберегаете от меня?

Он улыбнулся, и эта улыбка была хуже пощечины.

— Пока ты ведешь себя разумно, тебе нечего бояться.

— Тогда ответь разумно хотя бы на один вопрос. Кто осматривал моего сына после смерти?

Улыбка не исчезла, но застыла, словно ее прибили к лицу.

— Ты находилась в горячке.

— Я спросила не о себе. Кто констатировал смерть?

— Повитуха.

— Как ее зовут?

— Не помню.

— Ты распоряжался похоронами ребенка, но не помнишь имени женщины, объявившей его мертвым? — Я говорила медленно, цепляясь за каждое слово, потому что впервые сквозь туман горя проступала не надежда даже, а страшная, режущая ясность. — Почему мне не позволили увидеть его? Почему гроб был закрыт? Кто его нес? Где запись о смерти?

Доктор кашлянул и принялся протирать очки, хотя стекла были чистыми. Охранник у двери переступил с ноги на ногу. Только Даниил не отвел взгляда.

— Убитая горем мать пытается найти виноватых, — сказал он. — Это естественный этап принятия.

— Какая удобная у меня болезнь. Задаю вопрос — это отрицание. Требую доказательства — истерика. Слышу ребенка — безумие. А если найду его за этой дверью, вы скажете, что он мне привиделся на руках?

— Ты не найдешь там сына.

— Потому что он умер?

— Потому что мертвые не возвращаются.

Он ответил слишком быстро и все же не произнес главного: «Да, твой сын умер». Слова ходили вокруг правды, как волки вокруг огня, не решаясь приблизиться. Я посмотрела на его пальцы. Правой рукой он перебирал четки, а большой палец левой снова и снова тер кольцо. Так он делал, когда лгал отцу о пожертвованиях; я видела это много лет назад за праздничным столом и тогда не придала значения. Тело помнит грех лучше души.

— Открой гроб, — сказала я.

Даниил побледнел.

— Что?

— Завтра. При свидетелях. Я хочу увидеть ребенка, которого похоронила.

— Это кощунство.

— Нет. Кощунство — прятать ложь за именем Бога.

Он отпустил четки. Они ударились о крест, коротко звякнув, и в этом звуке я услышала ответ яснее любого признания. Даниил боялся не моего безумия. Он боялся моей памяти, вопросов и могилы, которую можно раскопать.

Доктор приблизился, стараясь говорить успокаивающе:

— Подобная фиксация опасна. Вам кажется, будто сомнения облегчат боль, но они лишь усугубляют состояние. Позвольте организму восстановиться.