Ульяна Соболева – Люболь 3. Страсть цыгана (страница 5)

Савелий усмехнулся разбитой губой.

— Вот теперь узнаю брата. А то я уже испугался, что горе сделало из тебя нормального человека.

У мельницы люди развели маленький огонь, закрыв пламя брезентом от чужих глаз. Женщины передали с нами хлеб, сало, сушеное мясо и фляги с крепким чаем. В одном из свертков я нашел красную нить с тремя узлами. Старая Зара завязала ее для моего сына, когда услышала о беременности. Значит, женщины знали раньше меня. Возможно, не все, возможно, только догадывались, глядя, как Ольга бледнеет по утрам и прячет живот свободными платьями.

Я намотал нить на палец. Тонкая. Детская. Бесполезная.

— Это надо положить ему в могилу, — тихо произнес Дани.

Я поднял взгляд. Он стоял у огня, осунувшийся, с темными кругами под глазами. На шее висел медальон, который когда-то носила наша мать. Дани тоже был разрушен своей женщиной, только его боль сейчас не имела значения. Ни одна боль не имела.

— Ты видел моего сына?

— Нет.

— Тогда не говори о его могиле.

— Я хотел…

— Когда захочу узнать, чего ты хотел, вскрою тебе череп и посмотрю.

Дани сжал челюсти.

— Не на тех рычишь, брат.

— Я еще не начал рычать.

— Начнешь в Храме — положишь рядом с мальчиком половину наших. Там вооруженная охрана, полиция перекрыла дороги, люди Макара прочесывают окрестности. Они ждут нападения.

— Пусть ждут.

— Совет старших приказал вернуть тебя в Огнево.

Вокруг костра стало тихо. Люди опустили глаза. Вот почему они шли молча. Приказ совета уже дошел до каждого, кроме меня.

— Совет старших может приказать ветру не дуть, — сказал я. — Результат будет тот же.

— Они считают, что нельзя рисковать общиной ради дочери Лебединского.

Я подошел к Дани вплотную.

— Передай старшим: дочь Лебединского закончилась в тот день, когда я надел ей на шею свои камни. В Храме находится жена баро. Мать моего наследника. Кто считает иначе, пусть скажет мне в лицо, и я объясню, сколько костей может сломать мужчина, прежде чем перестанет считаться старшим.

— Наследник мертв, — вырвалось у него.

Я ударил Дани тыльной стороной ладони. Он пошатнулся, но устоял.

— Еще раз назовешь моего сына мертвым до того, как я увижу его своими глазами, закопаю рядом с ним тебя.

— Ты сам знаешь правду.

— Я знаю только то, что сказали люди Храма. А попам я не поверю, даже если они сообщат, что зимой идет снег.

Савелий резко посмотрел на меня.

— Что ты хочешь сказать?

Я сжал красную нить в кулаке.

Не хотел ничего говорить. Надежда унижала сильнее слез. Она превращала меня в нищего, готового ползать у ног любого лжеца ради одного невозможного обещания. Но тело сына видели чужие. Хоронили чужие. Имя написали чужие. Ольгу держали в Храме, где за молитвой всегда пряталась цена.

— Я хочу увидеть могилу.

— Увидишь, — сказал Савелий.

— И ребенка.

Он побледнел.

— Ману…

— Я выкопаю его сам, если потребуется. Посмотрю в лицо. Пересчитаю пальцы. Узнаю, есть ли на нем моя кровь. И только после этого позволю произнести, что мой сын умер.

Со стороны леса послышался условный свист. Люди мгновенно поднялись, спрятали еду, затоптали огонь. Из темноты появился запыхавшийся мальчишка лет шестнадцати — один из тех, кого Савелий отправил в Теменьково под видом беженцев. Он добежал до нас, приложил ладонь к груди и склонил голову.

— Баро.

— Говори.

— Мы нашли женщину из Храма. Она видела вашу жену.

Горло сдавило так, что следующий вдох прошел со свистом.

— Жива?

— Жива.

Одно слово. Всего четыре буквы, а меня словно ударили в грудь прикладом. Я не показал. Только красная нить в кулаке прорезала кожу.

— Где она?

Мальчишка сглотнул.

— Возле могилы ребенка. Ее уносят оттуда силой, а она возвращается. Не ест. Не спит. Лежит на снегу и зовет сына. Говорят, сегодня ее заперли в келье, потому что она пыталась разрыть землю руками.

Перед глазами стало темно. Я увидел ее пальцы — тонкие, белые, с обломанными ногтями, в крови и земле. Те самые пальцы, которые когда-то гладили мои шрамы, снимали маску, сжимали пузырек с противоядием и возвращали меня с того света, чтобы потом снова убить.

Моя девочка-смерть лежала на могиле нашего сына и звала его под землей.

Внутри меня что-то окончательно сдохло.

А то, что осталось, подняло голову и оскалилось.

— Найдите могилу, — приказал я. — И приведите мне человека, который закапывал ребенка.

— Живым? — спросил Савелий.

Я натянул перчатки и посмотрел в сторону огней Теменьково.

— Пока не заговорит.

Глава 3

Я украл у женщины сына и каждое утро благодарил Бога за то, что она еще не догадалась.

Потом становился на колени перед иконой, бился лбом о холодный каменный пол и просил прощения — не у Ольги, нет, до этого я пока не дорос душой, — у Господа, будто Он сидел где-то наверху с огромной книгой, записывал мои грехи аккуратными буквами и мог однажды зачеркнуть самый страшный, если я достаточно сильно раскрою себе череп о плиты.

Но Бог молчал.

Зато плакал ребенок.

Я вздрагивал от каждого его крика, потому что в одном конце коридора Лариса прижимала мальчика к груди и называла Егорушкой, а в другом Ольга Лебединская царапала дверь окровавленными ногтями и звала Вадима. Один и тот же младенец разрывал двух женщин на части двумя разными именами, а я стоял между ними, как мясник с тупым ножом, и убеждал себя, что спас жизнь.

— Тише, Егорушка, мамочка здесь, — напевала Лариса, покачиваясь на краю узкой постели. — Кушай, маленький. Кушай, мой хороший. Ты же проголодался.

Мальчик жадно захватывал губами сосок, причмокивал, сердито сопел и морщил крошечный лоб. В свете свечи его лицо казалось почти прозрачным, тонкая кожа на висках просвечивала голубыми жилками, темные волосики прилипли к голове. Такой маленький, что вся жизнь помещалась между ладоней. Такой живой, что на него было больно смотреть.

Наш Егор так не ел.