Ульяна Соболева – Люболь 3. Страсть цыгана (страница 2)

— Зато вы можете. Удивительная болезнь: умирает мой ребенок, а недееспособной становлюсь я. И лекарства от нее, конечно, хранятся в бумагах с моей подписью.

Димитрий побледнел. В его взгляде впервые проступило настоящее чувство — раздражение.

— Отец Даниил приедет утром. Ты поговоришь с ним уважительно.

— Пусть возьмет перчатки. В прошлый раз он уже обжегся.

Священник отшатнулся так резко, будто я плеснула ему в лицо кипятком. Значит, знает. Возможно, все они знали, как Даниил смотрит на меня, как задерживает масляные пальцы на моих волосах, как облизывает губы, прикрывая похоть словами о спасении души. Мужчины удивительно любят называть спасением желание посадить женщину на цепь. Один прячет цепь под рясой, другой — под черной кожей и звоном цыганского золота.

Ману.

Имя возникло внутри, и горячая игла ярости обломилась. Остался тупой осколок, который невозможно вытащить.

Я не сказала ему о сыне. Не дала прикоснуться к животу, не позволила услышать первый крик, не дождалась, когда он придет. Я бежала от мужчины, который однажды уже выжил после моей любви, и унесла с собой единственное живое доказательство того, что мы могли создать не только ненависть.

А потом убила и его.

«Проклинай меня, Ману. Только не прощай».

Если он придет, я покажу ему могилу. Позволю вытащить меня за волосы на площадь, бросить перед своими людьми и объявить убийцей его наследника. Пусть режет медленно. Пусть отдает мою боль по кусочку тем, кто потерял родных из-за Лебединских. Я не стану просить. Только смотреть буду в его зеленые глаза и ждать, когда он доберется до того места, где раньше находилось сердце.

Ему придется долго искать.

— Уведите ее, — приказал Димитрий.

Два послушника подошли сзади. Мира попыталась заслонить меня, но ее оттолкнули. Мужские руки сомкнулись на моих локтях, подняли со снега. Я не сопротивлялась. Ноги не слушались, ступни волочились по земле, оставляя две кривые полосы от могилы к Храму.

— Вадик, — позвала я тихо.

Мира разрыдалась.

— Вадим!

Меня тащили быстрее, а могила становилась все меньше. Деревянный крест плыл в снегопаде, расплывался перед глазами. Я дернулась, впервые пытаясь вырваться.

— Вадим! Я здесь! Мамочка здесь!

Один из послушников сильнее сжал мне руку. Я развернулась и ударила его головой в лицо. Хрустнул нос, брызнула кровь. Мужчина взвыл и отпустил меня, второй схватил за волосы. Я упала на колени, но продолжала ползти назад, царапая ногтями снег.

— Не оставляйте его одного! Он боится темноты! Мира, скажи им! Скажи, он не любит один! Я обещала…я обещала держать его на руках!

— Олечка! — Мира упала рядом и обняла меня, а я билась в ее руках, выла, кусала собственные губы до крови, потому что слез по-прежнему не было. — Простите меня! Простите!

— За что ты просишь прощения?

Она замерла всего на мгновение. Так коротко, что я могла бы не заметить, если бы не смотрела прямо в ее темные, залитые ужасом глаза.

— За то, что не спасла вас обоих.

Меня все-таки унесли.

В келье пахло воском, сыростью и лекарствами. На узкой кровати лежала чистая рубашка, на столе стояла миска с нетронутой кашей. Мира закрыла дверь перед послушниками, помогла снять мокрое платье и ахнула, увидев синеву кожи. Я стояла перед ней обнаженная, равнодушная к собственной наготе, и смотрела на живот. Еще недавно он был огромным, живым, двигался под ладонью. Теперь кожа сморщилась, бедра были измазаны засохшей кровью, грудь налилась и болела так, что любое прикосновение отдавало мучительной пульсацией в висках.

Молоко пришло после смерти Вадима.

Щедро. Обильно. Издевательски.

Оно стекало по животу белыми каплями, а я смотрела и медленно сходила с ума от унижения собственного тела, которое опоздало стать матерью.

В мутном зеркале напротив отражалась чужая женщина. Я помнила Ольгу Лебединскую другой: ослепительно белая кожа, яркие бирюзовые глаза, длинные огненно-красные волосы, на которые мужчины смотрели так, будто хотели согреться в их пламени и одновременно боялись сгореть. Отец называл меня своей драгоценностью, отец Даниил — искушением, а Ману смотрел так, словно цвет моих волос придумали специально для того, чтобы он наматывал их на кулак.

Теперь волосы свалялись в тусклые кровавые веревки, скулы заострились, под глазами залегли синеватые провалы, а губы растрескались и почернели от засохшей крови. Красивой оставалась только грудь — тяжелая, полная молока, созданная кормить мертвого ребенка. От этой красоты хотелось содрать с себя кожу. Я подняла руку и накрыла сосок ладонью, сжала сильнее, до боли, до белых вспышек перед глазами. Между пальцами выступило молоко.

— Не надо! — Мира перехватила мою руку.

— Почему? Жалко?

— Вас жалко.

— Тогда вырежи их. Обе. Они мне больше не нужны.

— Оля…

— Не смотри на меня так! — Я оттолкнула ее и сама пошатнулась, ударившись лопатками о холодную стену. — Знаешь, что самое смешное? Он бы сошел с ума, увидев меня такой. Ману любил мое тело больше, чем я сама. Целовал живот, хотя не знал, что там его сын. Или знал…Этот проклятый зверь всегда чувствовал меня лучше, чем я себя. А я боялась, что он отнимет ребенка, и украла Вадима первая. Украла у отца, чтобы отнести прямо в могилу.

— Вы его спасали.

— Я бежала.

— От войны.

— От Ману.

Мира опустила глаза, и это молчание ударило сильнее обвинения.

— Скажи, — потребовала я. — Скажи вслух, что я убила его сына.

— Не скажу.

— Потому что боишься?

— Потому что это неправда.

— Тогда почему не смотришь на меня?

Она вскинула голову. В ее глазах было столько боли, что я на мгновение задохнулась.

— Потому что, когда Ману придет и узнает, я не знаю, кого мне придется спасать первым. Вас от него или его от вас. Вы уничтожаете друг друга так, словно это единственный способ любить, которому вас научили.

Я отвернулась к зеркалу. Женщина там улыбнулась разбитыми губами.

— Нас никто не учил любить, Мира. Поэтому у нас так хорошо получается только убивать.

— Перевяжи, — попросила я.

Мира отвернулась, чтобы скрыть слезы, взяла длинную ткань и туго обмотала мою грудь. Я не стонала, хотя от давления темнело в глазах. Пусть болит. Боль была единственным, что связывало меня с сыном.

— Отец Даниил не получит мои деньги, — произнесла я, когда Мира помогла надеть рубашку. — Найди документы.

— Их забрали.

— Кто?

— Отец Димитрий сказал, что сохранит до вашего выздоровления.

Я медленно повернула голову.

— Телефон?

— Тоже.

— Дверь заперта?

Мира не ответила. Подошла, дернула ручку. Дерево даже не шелохнулось.

Я посмотрела на зарешеченное окно и снова засмеялась. Тихо, беззвучно. Все возвращалось на свои места. Отец хотел запереть меня в особняке. Ману запер в Огнево. Теперь это делал Храм. Мужчины менялись, клетка оставалась прежней. Только раньше я царапала прутья, мечтая выбраться, а сейчас не понимала, зачем мне свобода.

— Ложитесь, — прошептала Мира. — Я попробую найти ключ.