Ульяна Соболева – Люболь 3. Страсть цыгана (страница 18)

— Повитуха знала?

— Я заплатил ей.

— Чем?

— Деньгами Храма.

— Сколько стоила моя могила?

Тихон молчал.

— Я спрашиваю, сколько!

— Пять тысяч.

Я рассмеялась. Пять тысяч. Мою жизнь разломали за сумму, которую отец когда-то оставлял официанту после ужина. Вадиму назначили цену раньше, чем имя успели вписать в документы.

— А гроб?

— Даниил велел закрыть.

— Почему?

— У Егора был шрам на груди после попытки реанимации. Ты могла заметить.

— Но мне позволили открыть.

— Ненадолго. Лицо подготовили. Тело завернули.

— Подготовили… — повторила я. — Как вещь для продажи.

— Я хотел признаться возле могилы.

— Но не признался.

— Лариса пришла с Вадимом. Он впервые спокойно спал у нее на руках. Она улыбалась. После смерти Егора она не улыбалась ни разу. Я увидел их и… не смог.

— Не смог разрушить ее счастье, поэтому оставил меня разрушенной.

— Да.

Честность не облегчила. Она просто сняла последнюю повязку с раны.

Мира плакала рядом. Я почувствовала ее пальцы на своем плече и резко отстранилась.

— Ты знала?

— Нет! Госпожа, клянусь, я не знала. Я сама видела малыша только после того, как его завернули. Я думала… — голос Миры сорвался, — я тоже думала, что это Вадичка.

— Мы обе не узнали.

— Нас не пустили к нему сразу. Вы были без сознания, я искала врача. Они все сделали до того, как мы вошли.

— Но мать должна знать.

Ману схватил меня за подбородок и заставил поднять лицо.

— Хватит.

— Убери руки.

— Они украли ребенка, а ты помогаешь им добивать тебя. Хватит повторять, что должна была узнать. Ты не виновата.

— Тебе удобно так говорить. Тогда виноват только Тихон, и его можно убить. А ты? Ты угрожал сыну, выгнал меня, заставил бежать. Если бы я не боялась тебя, он остался бы рядом со мной.

Лицо Ману окаменело.

— Я сказал, что разберусь с собой позже.

— Ты всегда разбираешься с собой чужой кровью.

— Тогда возьми мою.

Он вытащил нож и вложил мне в ладонь. Рукоять была теплой от его тела.

— Режь. Но после того, как обнимешь сына. Я не позволю твоей ненависти украсть у него еще одну минуту с матерью.

Я смотрела на лезвие, на его грудь, куда достаточно было ударить один раз. Когда-то я уже сделала это ядом. И все же разжала пальцы. Нож упал на каменный пол.

— Не сейчас, — прошептала я.

— Значит, позже, — ответил он и оттолкнул оружие носком сапога. — Я никуда не уйду.

Я ударила его. Потом еще раз. Не помню, кричала ли. Помню хруст его губы под костяшками, вкус крови во рту, хотя кровь была не моя, и руки Ману, перехватившие меня сзади. Я билась в них, пиналась, выла, пыталась дотянуться до монаха ногтями.

— Ты слышал, как я плакала! — голос рвался мясом. — Ты стоял за дверью! Ты позволил мне просить прощения у чужого ребенка!

— Ольга…

— Не произноси мое имя!

— Я думал, ты умрешь. Вадим голодал. Лариса потеряла ребенка и хотела уйти за ним. Я сказал себе, что спасаю вас.

— Ты спас жену моей могилой!

Тихон побледнел. Ману сжал меня сильнее, не позволяя броситься вперед.

— Отпусти! Я убью его!

— Нет.

— Ты обещал!

— Он сначала приведет нас к сыну.

— Я знаю дорогу, — сказал один из цыган. — Наши уже везут ребенка.

Везут.

Надежда вцепилась зубами в горло. Я перестала вырываться.

— Когда?

— Скоро будут.

— Насколько скоро?

— Ольга, — Ману повернул меня к себе, — дыши.

— Не приказывай мне дышать! Я дышала, когда он лежал в земле. Я ела, спала, ходила, пока мой ребенок был жив у чужой женщины. Какая мать так может?

— Та, которую обманули.

— Я должна была узнать Егора!

— Ты видела Вадима несколько часов после родов, больная и изможденная.

— Я мать!