Ульяна Соболева – Люболь 3. Страсть цыгана (страница 20)

— Не говори так, будто был уверен.

Я не был. Когда Вадим прижался к Ларисе, а от Ольги отвернулся, меня прошило страхом, настолько диким, что я чуть не вырвал младенца у обеих. Хотелось приказать сыну помнить мать. Приказать крови заговорить. Приказать судьбе вернуть все правильно, потому что иначе я разнесу ее на куски вместе с небом.

— Теперь уверен.

Ольга подняла на меня глаза. Бирюзовые, огромные, залитые слезами. Огненные волосы спутались вокруг лица, губа была разбита, платье испачкано кровью. И все же я никогда не видел ее красивее. Красота не должна выглядеть так — как открытая рана, к которой хочется прижаться ртом и умереть от потери крови вместе с ней.

— Отвернись, — сказала она.

— Зачем?

— Я хочу его покормить.

— Корми.

— Без тебя.

— Нет.

Она закрыла глаза. Я увидел, как под тонкой кожей на виске забилась жилка.

— Ману, вокруг десятки мужчин.

Я повернулся к людям.

— Все вышли со двора.

Никто не переспросил. Ромалэ начали расходиться, увлекая пленных. Савелий махнул рукой, освобождая галерею. Через минуту остались только я, Ольга, Мира и врач, которого притащили из соседнего поселка.

— Теперь довольна?

— Ты тоже мужчина.

— Я отец ребенка.

— Это не дает тебе права смотреть.

— Мне право никогда не требовалось.

Она хотела ударить, но Вадим захныкал. Ольга мгновенно забыла обо мне. Прижала сына, зашептала что-то бессвязное, целуя его щеку. Врач указал на комнату первого этажа, куда принесли чистые простыни и зажгли лампы.

— Ей нельзя стоять. У женщины лихорадка, обезвоживание и, возможно, воспаление. Ребенка тоже нужно осмотреть.

— Осматривай.

— Наедине.

— Сегодня все слишком хотят остаться наедине с моей семьей.

Ольга посмотрела с ненавистью.

— Выйди. Или я не позволю врачу ко мне прикоснуться.

— Это угроза себе, не мне.

— Значит, тебе будет не больно смотреть, как я умру.

Я наклонился к ее лицу.

— Еще раз произнесешь это слово, рыжая, я привяжу тебя к кровати и заставлю жить назло.

— Вот она, твоя любовь. Веревки, угрозы и запертые двери.

— Другой у меня нет.

Ее губы дрогнули. Не от страха. Будто эта честность попала туда, где ложь уже не могла причинить большего вреда.

Я вышел, но остался за дверью. Слышал, как врач задает вопросы, как Ольга раздраженно отвечает, как Вадим начинает плакать. Потом наступила тишина, и через несколько минут до меня донеслись тихие глотки.

Сын ел.

Я прислонился затылком к стене. Внутри все разом ослабло. Впервые за много лет мне захотелось не убивать, не мстить, не отнимать — просто закрыть глаза и слушать, как мой ребенок дышит за дверью.

— Красиво, правда?

Лариса стояла в конце коридора. Двое моих людей держались позади, не приближаясь. Ее темные волосы растрепались, кровь на виске запеклась, руки были пустыми и прижатыми к животу, будто она еще пыталась удержать исчезнувший вес младенца.

— Что именно?

— Как легко настоящая мать заняла мое место.

— Оно никогда не было твоим.

Она вздрогнула. Я увидел, как слова ударили, но не забрал их. В моем мире за украденное платят, даже если воровка не знала, что держит чужое.

— Я не крала его.

— Ты жила с человеком, который украл.

— А Ольга жила с тобой. Значит ли это, что она отвечает за каждого убитого тобой?

Я медленно повернул голову. У этой тихой женщины оказалось больше смелости, чем у половины мужчин Храма.

— Следи за словами.

— Зачем? Ты уже забрал единственное, чем мог напугать.

За дверью снова пискнул Вадим. Лариса побледнела и сделала шаг, но цыган преградил дорогу.

— Я хочу его увидеть.

— Нет.

— Он привык засыпать у меня. После кормления у него болит живот, нужно держать столбиком. Если положить сразу, начнет кашлять.

Я ненавидел, что она знает моего сына лучше нас. Знает, как он спит, чего боится, какой звук издает перед плачем. Каждое ее знание было украденным днем Ольги и моим собственным опозданием.

— Врач разберется.

— Врач не был с ним ночью.

Дверь открылась. Мира выглянула наружу.

— Баро… госпожа просит Ларису, — сообщил мужчина, не поднимая глаз; просьба Ольги явно пугала его сильнее возможного приказа Ману.

— Зачем?

— Малыш не берет вторую грудь. Она говорит, Лариса может знать, почему.

Я стиснул челюсти. Лариса закрыла глаза, и по ее щеке покатилась слеза. Не торжество. Облегчение оттого, что она еще нужна ребенку.

— Пять минут, — сказал я. — Дверь открыта.

— Ты даже материнскую боль выдаешь по минутам? — спросила она.

— Радуйся, что вообще выдаю.

Она прошла мимо. Я вошел следом.