Ульяна Соболева – Люболь 3. Страсть цыгана (страница 19)

— Именно поэтому ты сейчас рвешь себя на части за чужую ложь.

Я ударила его ладонями в грудь.

— Не смей меня оправдывать! Ты не был рядом!

Он перехватил запястья.

— Да. Не был. Хочешь еще одну спину для плети — бей меня. Но сына верну.

— А потом?

— Потом заберу вас обоих.

— Он не вещь!

— Он мой наследник.

— Он мой ребенок!

— Наш, — рявкнул Ману, и комната замолчала. — Он наш сын, Ольга. Можешь ненавидеть меня, можешь снова попытаться убить, но даже твое горе не вырежет мою кровь из его вен.

Я смотрела в его бешеные глаза и впервые понимала: он тоже боялся. Не потерять власть, не показаться слабым перед людьми — поверить, что сын жив, и снова увидеть могилу. Его страх был таким же уродливым, как мой: мой заставлял отталкивать надежду, его — приказывать ей.

С улицы донесся рев моторов.

Я вырвала руки и бросилась к двери. Мир качался, ступени расплывались, кто-то позвал меня, но я бежала. Босые ноги скользили по камню, платье цеплялось за перила. Ману догнал внизу, схватил за талию.

— Отпусти!

— Упадешь.

— Тогда упаду к нему!

Во двор въехали две машины. Цыгане окружили первую. Задняя дверь открылась, и вышла женщина с младенцем на руках.

Темные волосы, бледное лицо, кровь на виске. Лариса.

Она держала моего сына.

Я узнала его прежде, чем увидела лицо. По тому, как маленькая голова лежала у нее под подбородком. По кулачку, высунувшемуся из одеяла. По запаху молока, который мне, наверное, только привиделся через весь двор. Грудь пронзило болью, ткань платья мгновенно стала влажной.

— Вадим…

Младенец повернул голову на мой голос.

Мир остановился.

Я шагнула вперед. Лариса отступила.

— Не подходи.

— Это мой сын.

— Я знаю.

— Отдай его.

Ее руки сомкнулись крепче.

— Я не могу.

Я засмеялась. Из горла вырвался страшный звук, похожий на треск ломаемых костей.

— Ты не можешь? Я похоронила чужого ребенка, пока ты кормила моего, и теперь ты не можешь?

— Я не знала!

— А теперь знаешь. Отдай.

— Он испугается. Он не знает тебя.

Это было правдой. Самой жестокой из всех. Мой сын смотрел на меня чужими глазами, а когда я протянула руки, прижался лицом к груди Ларисы.

Меня разорвало.

Я согнулась, потому что иначе боль переломила бы позвоночник. Ману удержал, не дал упасть. Я ненавидела его руки и цеплялась за них одновременно, пока слезы лились по лицу.

— Он меня боится, — прошептала я. — Мой ребенок меня боится.

— Он младенец. Он ничего не понимает.

— Он понимает, кто его мать. И это не я.

Лариса заплакала. Ее лицо исказилось, и на секунду я увидела не воровку — женщину, которой тоже сейчас вырывали сына, пусть не по крови, но по каждому прожитому рядом часу.

Ману не увидел. Или не захотел.

Он подошел к ней и протянул руки.

— Отдай моего сына.

— Нет.

Цыгане вокруг напряглись. Тихона вывели из машины и поставили на колени. Лариса посмотрела на мужа, потом на Ману.

— Если отнимете силой, он будет кричать.

— Пусть кричит, — голос Ману стал ледяным. — В моем роду дети имеют право кричать у отца на руках.

Он забрал Вадима.

Лариса закричала так, будто ей вскрыли грудь. Тихон рванулся, получил удар прикладом и упал в снег. Младенец заплакал, выгибаясь в руках Ману, а я стояла напротив и не могла сделать шаг. Мой сын был жив. Совсем близко. И между нами лежала целая могила.

Ману посмотрел на меня поверх маленькой головы.

— Бери.

Я протянула руки.

Вадим плакал, пока не коснулся щекой моей груди. Потом замер. Всхлипнул. Повернул лицо к влажной ткани, узнавая запах, который тело сохранило для него вопреки смерти, лжи и земле.

Я провела пальцем по его щеке. Теплой. Живой. Не восковой, не холодной, не приготовленной чужими руками для прощания. Под тонкой кожей бился пульс, и каждый удар отдавался во мне, как возвращенное сердцебиение. Я плакала ему в волосы и боялась моргнуть: вдруг мир снова отнимет его, стоит закрыть глаза.

И открыл рот в беззубой улыбке.

Глава 8

Мой сын улыбнулся Ольге.

Не мне. Не людям, вставшим перед ним на колени. Не серебряному знаку дома Алмазовых, лежавшему на одеяле. Ей. Рыжей, босой, измученной женщине, которая держала его так, будто боялась, что мир снова передумает и заберет обратно.

Я смотрел на них и не мог сделать вдох.

Вадим уткнулся лицом в ее грудь, маленькие пальцы вцепились в черную ткань, а Ольга плакала ему в волосы. Тихо. Без истерики, без крика — слезы просто текли по ее белому лицу и падали на его лоб. Так плачут не от счастья. Счастье не умеет выворачивать кости и заставлять сердце биться с перебоями. Это была боль женщины, которой вернули ребенка после похорон, но забыли вернуть прожитые без него дни.

— Он меня узнал, — прошептала она.

— Конечно, узнал.