Ульяна Соболева – Люболь 3. Страсть цыгана (страница 16)

— Значит, правда, — прошептала она.

Я кивнул.

— Прости.

Она подошла ко мне и плюнула в лицо.

— Не смей просить прощения. Прощение нужно тем, кто случайно разбил чашку, а не тем, кто поменял детей в колыбелях.

Седой приблизился.

— Мальчик едет к отцу.

— Я поеду с ним, — сказала Лариса.

— Это решит баро.

— Нет. Это решила я.

— Лара…

— Если они отнимут его сейчас, я не доеду живой. Ты хотел меня спасти? Тогда впервые сделай это не ложью.

Я посмотрел на людей Ману. На оружие, синие лица, жесткие рты. Потом на ребенка, которого украл из рук больной матери, чтобы не услышать, как моя жена кричит над мертвым сыном. Судьба не вернула мне долг. Она привела за ним вооруженных мужчин.

— Она едет с младенцем, — сказал я.

Седой прищурился.

— Ты здесь не приказываешь.

— Тогда считай это просьбой человека, которого ваш баро все равно собирается убить.

Несколько секунд он молчал, потом открыл заднюю дверь своей машины.

— Садись, женщина. Ребенка держи крепко.

Лариса прошла мимо меня. Я попытался коснуться ее плеча, но она отшатнулась, будто моя рука была покрыта грязью.

— Не трогай. Ты уже достаточно сделал.

Цыган забрал у меня оружие, заломил руки и защелкнул наручники. Боль прострелила плечо, но я почти не почувствовал. Смотрел, как Лариса садится в машину с Вадимом, как наклоняется к его лицу и шепчет что-то сквозь слезы.

— Что теперь? — спросил я.

Седой ударил меня в живот. Я согнулся, воздух вырвало из легких.

— Теперь, монах, ты расскажешь матери, почему она целовала в гробу чужого сына.

Глава 7

— Мой сын не был в могиле.

Ману произнес это над моей головой, пока нес меня вниз по лестнице, и я решила, что лекарство окончательно разорвало мне разум. Слова не могли быть настоящими. Они были слишком жестокими даже для него. Так не говорят женщине, которая целовала холодный лоб ребенка, слышала, как мерзлая земля падает на крышку маленького гроба, и каждую ночь умирала заново, потому что утром сердце почему-то продолжало биться.

— Замолчи.

— В журнале нет записи о смерти Вадима.

— Замолчи, Ману.

— Умер ребенок Тихона.

Я ударила его кулаком в грудь. Сил почти не осталось, но он остановился. Люди вокруг расступались, смотрели на нас: цыгане с синими лицами, перепуганные женщины, охранники на коленях. Среди этого дыма, крови и звона разбитых икон Ману казался не человеком — черным зверем, который вошел в Храм и теперь тащил меня из могилы за волосы.

— Если ты врешь, — прошептала я, — я убью тебя.

Его глаза стали еще темнее.

— Если вру, помогу.

— Я видела сына.

— Ты видела младенца в закрытом гробу.

— Я держала его!

— Ты знала каждую черту Вадима? Знала форму ногтей, ушей, родинку? Или тебе показали мертвого ребенка, когда ты едва стояла от лихорадки?

Меня затошнило. Воспоминание вспороло внутренности: белая простыня, маленькое синее лицо, сомкнутые веки. Я целовала его, называла Вадичкой, прижимала к груди, а молоко пропитывало ткань между нами. Почему я не заметила? Какая мать не узнает собственного ребенка? Этот вопрос мгновенно превратился в плеть, и я сама начала бить ею себя, пока внутри не осталось живого места.

— Поставь меня.

— Нет.

— Я сказала, поставь!

— А я сказал, что больше тебя не отпущу.

— Даже сейчас ты думаешь только о том, что можешь удержать силой.

— Сила — единственное, что у меня не отняли.

— А у меня отняли все.

Он спустился в большую трапезную и посадил меня на стол. Не осторожно, но и не грубо — так ставят найденную драгоценность, которую боятся разбить и стыдятся этого страха. Я попыталась встать, ноги подломились. Ману поймал за талию, прижал к себе. Его ладони обожгли даже сквозь платье, тело вспомнило их раньше, чем я успела возненавидеть себя за эту память.

— Не трогай.

— Ты падаешь.

— Лучше упасть, чем снова принадлежать тебе.

— Падай, — процедил он, не разжимая рук. — Но в мою сторону.

— Ненормальный.

— Наконец-то узнала.

Его сарказм должен был разозлить, но вместо этого меня затрясло. Я смотрела на кровь у него на воротнике, синюю краску на скулах, на шрам возле губ и вдруг понимала, что он жив. Живой Ману держал меня, а где-то между нами возникла невозможная, чудовищная надежда на живого сына. Слишком много жизни для женщины, которая уже научилась быть мертвой.

— Мира! — крикнула я.

— Ее ведут.

— Если с ней что-то случилось…

— Тогда Даниил лишится еще одной части тела.

— Ты решаешь все резней?

— Нет. Иногда стреляю.

Дверь распахнулась. Мира бросилась ко мне, и я сползла со стола прямо в ее объятия. Она была бледной, на щеке краснел след от удара, но живая. Я вцепилась в нее так сильно, что девушка всхлипнула.

— Госпожа…

— Где ты была? Что они сделали?