Ульяна Соболева – Люболь 3. Страсть цыгана (страница 15)

— Сначала ребенок.

Я потянулся к Вадиму. Лариса отшатнулась и закрыла его руками.

— Не смей!

— Ты сама просила забрать.

— Я передумала.

— Он не наш.

— Я знаю! — Она ударила ладонью по двери, и голос сорвался. — Знаю, слышишь? Каждая клетка знает. Но он плачет моим молоком, Тихон. Он засыпал на моем сердце. Он смотрел на меня, когда больше никого не видел. Как мне теперь вырвать его из себя? Где у женщины находится место, которое надо вырезать, чтобы она перестала быть матерью?

Я замер. В этом и заключалось мое настоящее преступление. Я не просто украл Вадима у Ольги. Я заставил Ларису родить его любовью, и теперь возвращение ребенка настоящей матери должно было убить мою жену второй раз.

Фары остановились позади. Хлопнули двери. Мужские голоса разнеслись по лесу.

— Выходите! Руки держать на виду!

— Что делать? — прошептала Лариса.

Я достал пистолет.

Она побледнела.

— Нет.

— Они не оставят нас.

— Ты не знаешь.

— Я знаю Алмазова.

— А я теперь знаю тебя. Это страшнее.

Снаружи снова крикнули:

— Тихон! Баро велел взять всех живыми. Не вынуждай нас нарушать его слово!

Я вскинул оружие к разбитому окну. В ответ на снег легли красные точки прицелов. Не меньше четырех. Если выстрелю, меня убьют первым, а потом вытащат Ларису. Если сдамся — ребенка отдадут Ольге, а Ману, возможно, заставит меня смотреть, как моя жена остается с пустыми руками.

— Дай мне малыша, — сказал я.

— Зачем?

— Выйду с ним. Они не станут стрелять.

Лариса смотрела на меня несколько секунд, а потом ее лицо исказилось от отвращения.

— Ты хочешь прикрыться младенцем.

— Я хочу защитить тебя.

— Опять. Ты все называешь защитой. Кражу. Ложь. Мертвого сына в чужих руках. Живого — вместо щита на груди. Если ты еще раз скажешь, что делал это ради меня, я сама расскажу Алмазову, куда лучше всадить пулю.

Она распахнула дверь.

— Лариса!

Жена вышла в снег, прижимая Вадима к себе. Свет фар сделал ее тонкую фигуру почти прозрачной. Вокруг стояли мужчины с оружием и синими полосами на лицах. Цыгане. Люди отца ребенка. Они не кричали, не бросались вперед. Старший, седой, с золотой серьгой, опустил автомат и медленно поднял свободную руку.

— Не бойся, ромни. Баро велел ребенка не пугать.

— Я не ромни, — ответила Лариса. Голос дрожал, но спину она держала прямо. — И он не ваш.

— Он сын нашего баро.

— Он младенец. Сначала это, а потом уже чей-то сын.

Седой кивнул, будто она сказала нечто правильное.

— Дай посмотреть за левым ухом.

Лариса прижала Вадима крепче.

— Нет.

— Женщина, не заставляй мужчин делать то, чего никто из нас не хочет.

— Тогда не делайте.

Я вышел следом, оставив пистолет на сиденье. Красные точки скользнули по моей груди.

— Не трогайте ее. Я покажу.

— Ты к жене не подходи, — сказал седой. — Она на тебя так смотрит, что мы можем не успеть спасти.

Даже сейчас один из мужчин хмыкнул. Цыгане умеют шутить возле могилы, потому что иначе слишком часто пришлось бы плакать. Я медленно приблизился. Лариса отступила.

— Не отдам.

— Лара, они все равно заберут.

— Пусть убьют.

— Не говори так.

— Почему? Тебе можно решать, кому жить с чужим ребенком, а мне нельзя выбрать, как с ним умереть?

Я остановился. Ее слезы блестели в свете фар, но она не плакала — будто слезы просто вытекали из переполненного тела, которому больше негде было хранить боль.

— Он должен вернуться к матери.

— А я кто?

Я не нашел ответа.

Лариса рассмеялась — тихо, безумно — и сама отогнула край одеяла. Пальцами, которые дрожали так сильно, что не слушались, убрала мягкие волосы возле левого уха ребенка.

Красный полумесяц горел на нежной коже.

Седой цыган шумно выдохнул. Мужчины вокруг заговорили одновременно, кто-то произнес имя Ману, другой перекрестился. Один опустился на колено прямо в снег и коснулся кулаком сердца, приветствуя наследника баро.

Это движение добило меня. Для них Вадим не был просто найденным младенцем. Он оказался продолжением рода, кровью Алмазовых, мальчиком, ради которого десятки вооруженных мужчин готовы лечь под пули. Я украл не только ребенка у Ольги — я украл наследника у целого народа и спрятал его в маленькой комнате, назвав именем своего мертвого сына. Теперь цыгане смотрели на меня без крика, без брани, и в их молчании уже стоял приговор.

Старший снял с шеи серебряную цепочку с круглым медальоном и положил ее поверх одеяла. На металле чернела лошадь, вставшая на дыбы.

— Знак дома баро, — сказал он. — Чтобы мальчик вернулся к отцу не безымянным.

Лариса хотела сбросить украшение, но Вадим вдруг ухватился пальцами за цепочку. Мужчины тихо засмеялись — не зло, а так, словно увидели родную черту. У моей жены задрожали губы.

— Он просто ребенок. Он хватает все, что блестит.

— Конечно, — ответил седой. — Настоящий цыган сначала берет золото, потом спрашивает, кому оно принадлежало.

Лариса прижала его ладошку к губам и заплакала сильнее. Даже эта шутка отнимала мальчика, вписывала его в чужую кровь, в обычаи и будущее, где для нее не предусматривалось места.

Лариса посмотрела на них и словно впервые окончательно поняла, кого держит.