Ульяна Соболева – Люболь 3. Страсть цыгана (страница 14)

— Нет. Безумцы не меняют бирки так аккуратно. Не договариваются с повитухой. Не закрывают гроб прежде, чем мать увидит лицо ребенка. Ты все продумал.

— Я думал только о том, чтобы ты открыла глаза.

— И увидела ложь.

— Увидела сына.

— Чужого сына!

— Он был один, Лара. Ольга умирала. В Храм ее не пускали. Младенец голодал. Я сказал себе, что спасаю двоих: его — от смерти, тебя — от самоубийства.

— А Ольгу от чего ты спасал? От материнства?

Я замолчал.

— Ответь! — Она ударила кулаком по панели. — Когда отдавал ей мертвого Егора, что ты сказал себе о ней?

— Что она не поймет.

— Потому что была без сознания?

— Потому что… — слова царапали горло, — потому что она все равно думала, что сын умирает.

Лариса отпрянула, словно я ударил ее.

— Значит, ты решил, что ей можно помочь поверить в худшее.

— Я не знал ее.

— Но украл у нее больше, чем у врага. Ты хоть раз видел, как она плакала?

Я вспомнил Ольгу у маленького гроба. Ее рыжие волосы на белой простыне, губы, прижатые к холодному лбу Егора, молоко, проступившее на платье. Вспомнил, как она просила оставить их вдвоем, а я вышел за дверь и слушал вой женщины, похоронившей чужого ребенка вместо собственного. Тогда я держался за стену обеими руками, потому что ноги не выдерживали тяжести содеянного. Но все равно не вернулся. Не признался. Отнес живого Вадима к Ларисе и позволил ее радости заглушить тот вой.

— Видел.

— И смог уйти?

— Да.

Она отвернулась к окну. Этот короткий честный ответ сделал то, чего не смогли оправдания: уничтожил во мне мужа, которым я себя считал.

— Я спасал тебя.

— От чего? От правды?

— От могилы, в которую ты собиралась лечь вместе с ним!

— Ты не спас меня, Тихон. Ты закопал меня живьем, только я об этом не знала.

Она выдернула руку и прижала младенца сильнее. Вадим захлебывался плачем, его маленькое лицо покраснело, кулачки выбрались из одеяла. Лариса машинально поцеловала его в лоб — и тут же застыла, будто собственная нежность стала предательством.

— Забери, — прошептала она.

Я посмотрел на нее.

— Что?

— Я сказала, забери его у меня.

— Я веду машину.

— Остановись. Забери. Сейчас же.

— За нами гонятся.

— Мне плевать! — Она вскрикнула так, что ребенок вздрогнул. И сразу зажала рот ладонью, испугавшись себя. Слезы потекли по ее лицу беззвучно, тяжело. — Господи… он пахнет моим молоком. Я целовала его. Называла сыном. Я просила у него прощения за то, что не сумела выносить… другого. Что ты со мной сделал?

Я не ответил. Любое оправдание звучало мерзостью рядом с ее слезами.

Сзади взревел мотор. Черная машина вышла на прямую, догоняя нас. В ее свете салон нашей старой развалюхи стал ослепительно ярким, будто мы ехали не по дороге, а по операционному столу, где мою ложь наконец вскрыли без наркоза.

— Пригнись, — приказал я.

— Кто это?

— Люди Алмазова.

— Его отец?

Я кивнул.

Лариса посмотрела на Вадима. В ее лице что-то изменилось. Ужас не исчез, но под ним возникло другое — звериное, материнское. То, что не спрашивает, чья кровь течет в ребенке, когда над ним нависает опасность.

— Они заберут его?

— Да.

— И что сделают с нами?

— Не знаю.

— Ты всегда все знаешь. Знал, кого хоронить. Знал, кого украсть. Решал за живых и мертвых, как маленький самозваный Бог. А теперь вдруг не знаешь?

— Можешь ненавидеть меня потом.

— Потом у меня уже ничего не останется.

Пуля разбила заднее стекло.

Лариса закричала и накрыла младенца собой. Осколки посыпались на сиденье, ледяной ветер ворвался внутрь. Я пригнулся, выкрутил руль и свернул на лесную дорогу. Машину подбросило на яме. Из-под капота донесся скрежет.

— Они стреляют по колесам, — сказал я. — Держись.

— Не смей говорить мне держаться! Я держалась, когда хоронила в себе каждую надежду. Держалась, когда врачи сказали, что ребенок не выживет. Держалась за этого мальчика, потому что ты заставил меня поверить в чудо. А теперь выясняется, что я держалась за чужое горе!

— Я видел тебя с Егором на руках. Ты не дышала, Лара. Ты уже уходила вслед за ним.

— И ты решил убить другую мать вместо меня?

Слова попали точно. Я сжал зубы, но боль все равно расползлась под ребрами.

— Я не думал о ней.

— Вот именно. Ты думал только о том, что принадлежит тебе. Какая разница, чье сердце вырвать, если мое продолжит биться?

Машина снова дернулась. Руль стал тяжелым. Пробито колесо. Я еще несколько сотен метров удерживал дорогу, потом нас развернуло. Капот ударился о дерево, Лариса вскрикнула, младенец завопил. Мир на секунду погас, а когда вернулся, во рту было полно крови.

— Лара?

Она не ответила.

Я повернулся. Жена была в сознании, но сидела неподвижно, обняв ребенка. На виске появилась тонкая красная полоска.

— Ты ранена?

— Не трогай меня.

— Дай посмотреть.