Ульяна Соболева – Люболь 3. Страсть цыгана (страница 13)

— Нет. Мертвая ты была бы послушной.

Ее глаза вспыхнули. На секунду я увидел прежнюю Ольгу — дикую, гордую, готовую вонзить мне нож под ребра. Потом веки дрогнули, зрачки поплыли.

— Что они тебе дали?

— Не знаю… укол…

Я подхватил ее прежде, чем колени коснулись пола. Она вскрикнула и начала вырываться, царапая мне шею.

— Не трогай! Не смей снова меня забирать!

— Уже забрал.

— Я не поеду с тобой.

— Поедешь.

— Ману, я тебя ненавижу!

— Ненавидь в моей машине. Здесь оставлять не стану.

Она ударила меня по лицу. Слабая пощечина, почти детская, но я почувствовал ее до костей. Потом Ольга обмякла, прижавшись лбом к моему плечу, и тихо застонала. Я держал женщину, которую когда-то украл и назвал своей, и впервые понимал: присвоить тело легко. Достаточно силы, людей и закрытой двери. Но ее боль не подчинялась мне. Она жила внутри Ольги отдельным зверем и могла сожрать нас обоих.

В коридоре появился Савелий.

— Миру нашли. Она внизу, жива. Даниил пытался вывезти ее через кухню.

Ольга дернулась у меня на руках.

— Отдай… мне…

— Принесут.

— А Даниил? — спросил я.

Савелий усмехнулся.

— Тоже жив. К сожалению для него.

— Хорошо.

Я понес Ольгу к лестнице. Люди расступались, увидев меня с рыжей женщиной на руках. Кто-то из старших ромалэ коснулся двумя пальцами лба, потом сердца — старый знак, которым встречали баро, вернувшего в табор украденную жену. Но Ольга не была возвращенной женой. Она была открытой раной, которую я прижал к себе, пачкаясь ее кровью и не понимая, как остановить собственную.

У арки Дани догнал нас, держа в руках документы.

— Нашел в кабинете Даниила. И вот это.

Он протянул мне больничный журнал. На раскрытой странице стояли две фамилии, два времени рождения и одна запись о смерти. Я прочел сначала один раз, потом второй. Буквы поплыли, но смысл вонзился в мозг раскаленным гвоздем.

«Егор Тихонов». Мертв.

Напротив имени Вадима графа была пустой.

Я посмотрел на темную дверь комнаты, где еще недавно лежал младенец, потом на рыжий волос, зажатый между моими пальцами.

Мой сын не был в могиле.

Глава 6

— Это не наш сын.

Я произнес эти слова за рулем, когда Храм уже исчез за черными деревьями, а в зеркале заднего вида вспыхнули первые фары погони. Сказал не тогда, когда должен был. Не в ту ночь, когда принес Вадима Ларисе и вложил чужого младенца ей в руки. Не утром, когда она плакала от счастья, целовала его крошечные пальцы и благодарила Бога за чудо. Я сказал правду сейчас — на скользкой дороге, под рев двигателя, когда моя жена прижимала ребенка к груди, а люди Ману Алмазова приближались к нам с каждой секундой.

Лариса не сразу поняла.

— Что?

Ее голос был тихим, почти спокойным. Именно это спокойствие напугало меня сильнее крика. Я стиснул руль, чувствуя, как холодный пот течет между лопаток.

— Малыш… его зовут Вадим.

— Его зовут Егор.

— Нет.

— Я его мать, Тихон. Я знаю имя своего сына.

Младенец завозился под шерстяным платком, открыл рот и заплакал. Лариса начала качать его, еще не сводя глаз с моего профиля. У нее было белое лицо, темные волосы выбились из-под шапки и прилипли к влажным щекам. Красота моей жены всегда была тихой, домашней, той, к которой привыкаешь, как к свету в окне. Сейчас этот свет погас, и в ее глазах медленно поднималось не понимание даже — ужас.

— Кто такой Вадим?

Я нажал на газ. Машину повело, задние колеса заскользили к обочине, но я выровнял ее. Фары за нами приблизились.

— Сын Ольги.

Лариса перестала качать ребенка.

— Какой Ольги?

— Рыжей женщины, которую я привез в Храм.

— Ее ребенок умер.

— Нет.

Это короткое слово разорвало салон. Лариса смотрела на меня так, будто мое лицо треснуло и из-под кожи показалось что-то гнилое, много лет притворявшееся человеком.

— Тогда чей младенец лежит в могиле?

В горле пересохло. Я пытался ответить, но язык не двигался. Можно украсть ребенка, поменять бирки, соврать священнику, жене и матери, но некоторые слова все равно не выходят наружу, потому что вместе с ними приходится выплюнуть собственную душу.

— Тихон, — прошептала Лариса. — Чей ребенок в земле?

— Наш.

Она ударила меня.

Машина рванулась вправо, я выкрутил руль и едва не влетел в сосну. Младенец закричал громче. Лариса прикрыла его телом, а потом снова замахнулась, но я перехватил ее запястье.

— Не сейчас!

— Ты похоронил моего сына?!

— Он умер до этого!

— А ты отдал его другой женщине! — ее крик стал нечеловеческим. Казалось, он содрал кожу со стен салона и теперь царапал меня изнутри. — Ты положил моего Егора ей на грудь, позволил ей оплакивать его, а мне принес живого ребенка и сказал, что Бог услышал мои молитвы!

— Ты лежала без сознания. Врач сказал, что если проснешься и увидишь его мертвым, твое сердце может не выдержать.

— И ты поверил врачу?

— Я видел, как ты угасала всю беременность. Как считала каждый его вдох, как перестала спать, потому что боялась не услышать следующий. Когда Егор умер, ты держала его так крепко, что мы не могли разжать тебе пальцы. Ты повторяла, что пойдешь за ним. Я знал: проснешься — сделаешь это.

— Поэтому ты вышел в коридор и выбрал мне другого?

Вопрос был произнесен почти шепотом. Я увидел ту ночь так ясно, будто она не закончилась. Тусклая лампа, два младенческих крика — один уже оборвавшийся, второй слабый, голодный. Ольга лежала в соседней комнате в горячке, не узнавая людей. Мира плакала над ней. Вадим бил крошечными пятками по пеленке и тянулся ртом к пустоте. А мой сын остывал у меня на руках, легкий, словно тело уже покинула не только жизнь, но и весь его вес.

— Я не выбирал, — сказал я. — Я сошел с ума.